Спящих разняли и по одному перенесли в дом. Там им промыли марганцовкой раны, перевязали и уложили на кровать и на диван. Федора Зенюкова трясло. Медичка Александра Григорьевна, тоже прибежавшая вскоре, сказала, что у него малярия. Она разжала ему ложкой зубы и просунула таблетку. Федор на мгновение очнулся, медленно разжевал таблетку и, морщась, проглотил ее судорожно. Через несколько минут и он успокоился и, закрыв серые с синеватым отливом веки, задышал ровно и глубоко, без содроганий и стонов.
А на, другое утро косили. С вечера отбили, наладили косы, а чуть рассвело, Иван Полеухин, заступивший в полночь в караул, разбудил Пречистое Поле, качнув тяжелый, покрытый холодной мелкой росой язык колокола. Лебедь отозвался сдержанным гулом, осыпая со своих плеч стылые капли. Этого было достаточно, через несколько минут заскрипели калитки, там и сям послышались, хрипловатые спросонья, грубые голоса, хрюкнул где-то внизу, будто в овраге, мотор трактора, затрещал глупым однообразным треском и погодя, натужно преодолев в себе какой-то барьер, заработал успокоенно и надежно. Потянулись, со всех сторон заполняя улицу живым говорливым половодьем, мужики с косами. Шли и шли, покачивая крутыми плечами. Много косцов пробудило и снарядило в луга в то утро Пречистое Поле.
А как косили они! Как косили они в то утро! Ах, как косили, боже ты мой! Они косили и плакали. Плакали от обиды, что столько сенокосов прошло, миновав их.
— Дядя, что ты плачешь? Дядя?
Один из братьев Степаненковых, Карп, косивший самый бугор заливного луга, где трава была такая, что косы не протащить, оглянулся: девочка лет четырех-пяти стояла позади него и смотрела зелеными, прозрачными на солнце глазами из-под льняной, ровно, как трава, подстриженной челки. Карп Степаненков осторожно потрогал тугую, еще вчера вечером смененную матерью вот этой белоголовой девочки повязку, повязка держалась крепко, и сукровица, кажется, больше не сочилась, воткнул в землю косье, присел и подозвал к себе девочку. Та послушно, словно только и ждала того, подошла и повторила свой вопрос, и потрогала мокрые щеки Карпа Степаненкова.
— А плачу вот… Плачу… — только и было ответа.
Девочка вздохнула сочувственно, дернула плечами, и только теперь Карп увидел в ее руках небольшой узелок.
— Что это там у тебя? — спросил он.
— Мама прислала, — ответила девочка. — Сказала, отнеси солдатику. И еще она сказала, чтобы ты, дядя, после покоса зашел к нам.
— После покоса? Зачем?
— Она перевяжет твою раненую голову.
Он смотрел в глаза девочки и думал о том, какие ж красивые дети пошли у пречистопольцев.
Девочка вздохнула, потрогала пуговицу на его гимнастерке, улыбнулась, что, видимо, означало: я тебя, дядя, не боюсь — и спросила:
— Дядя, ты правда солдат?
— Солдат, миленькая, — кивнул он. — Солдат. Тут все солдаты. Вон и папка твой тоже солдат.
— Папка? Разве он тоже солдат? У него же нет такой одежды, как у тебя. Солдаты должны быть в форме, — наставительно сказала она.
— В форме? Это верно. Но он снял ее.
— Когда?
— Ты тогда еще не родилась. Давно это было. Понимаешь? Служба у него кончилась, он пришел домой и снял свою форму. Что ж ее дома носить? А моя форма… Разве ж это форма? Была форма…
— И дядя Вася тоже солдат? — опять спросила девочка, глядя на Василия Прасолёцкова, тоже отдыхавшего неподалеку.
— Да, и он солдат, детка, — ответил Карп.
— И дедушка Ваня тоже, что ли?
— И девушка Ваня.
— Он же старый! А солдаты должны быть молодыми.
— Это он теперь состарился. А был и молодым. Он был очень хорошим солдатом. Ты попроси его когда-нибудь, он тебе расскажет.
— А Митька?
— Митька? Это который?
— А вон, который с вашей Степанчихой дружит. Вот он.
— Митька? Митька тоже, когда вырастет, станет солдатом.
— Да? А разве так бывает, чтобы весь народ солдатом был?
— Бывает. В нашем народе, видишь, так и ведется. Солдат солдата сменяет.
— Как это?
— Одни гибнут, другие поднимаются. Одни старятся, другие растут.
Девочка понимающе кивнула головой. Она больше ничего не спрашивала. Увидела на скошенной травинке какого-то пестрого жучка и стала разглядывать его и что-то шептать. Видимо, заклинание какое-то.
Карп встал, оглянулся и окликнул брата. Тот подошел, отирая клоком травы косу. “Гляди, Гриш, девочка какая беленькая”. Григорий Степаненков воткнул косье рядом, ответ жало в сторону, достал кисет и, протягивая брату аккуратно оторванный клочок газеты, ответил: “Это ж Шуры, племянницы нашей, внучка. Родня”.
Сено косили два дня кряду. Четыре зари без роздыху. Травы напластали пропасть, только суши, не зевай. Выбили и некоей, выволокли беременями на чистое и растрясли под жарким солнцем. Запарило в пойме и на лесных лугах и в лощинах, запахло сладко и желанно. Первое сено уже остожили, ладно прибрали до зимы, и было уже на что оглядываться пречистопольцам, уходя потемну в село на ночлег.
В один из дней, на несколько часов оставив дела, проводили на кладбище умерших.
