Иван и Григорий легли под липой на разостланные шинели. Иван попробовал закрыть глаза, но ничего из этого не получилось. Повернулся к Григорию: Григорий лежал на боку и смотрел туда, где в наплывах тумана белела, будто свежая печь, звонница. “Что, Гриша, не спится на родине?” — спросил, хотя можно было и не спрашивать, самому не спалось.
Долго лежали молча. Смотрели на звонницу. Думали. О чем они думали?
Светало быстро. Заря в полях поднималась выше и выше и вскоре стала видна уже над верхушками сонных ольх.
“Я все думаю, — сказать опять Иван, перевернувшись на живот и сорвав росяную былинку, — зря ты тогда, в лощине, за мной вернулся. Ты ж видел, что меня — сразу… Надо было тебе бежать. Может, и добежал бы”. “Бежать… Многие ли добежали? — вздохнул Григорий, не отрывая взгляда от белой звонницы над холмом Всех Мучеников. — Бежать… Мы ж с тобой как договаривались? Зря вернулся… Это ж как бы получилось? Я бы тебя бросил, что ли? А?” — “Ну и бросил бы”. — “Если бы я тебя бросил, то мы сейчас с тобой тут рядом не лежали бы. Не разговаривали бы вот так, как теперь”. — “Ну, и не разговаривали бы. Зато б, может, ты добежал”. — “Но ты ж меня не бросил. Километра, считай, два тащил. Помнишь то поле?” — “А, тогда было совсем другое дело. Ну а тут, ты ж видел, наповал. Не упрекнул бы я тебя. Не упрекнул”. — “Ты бы, может, и не упрекнул…” — “Пушка та, стервоза… Если бы не пушка, может, и добежали бы мы с тобой до леса”. — “Может. Кто-то ж добежал”. — “Откуда ты знаешь? Может, никто не добежал. Там, по опушке, ты разве не заметил, ихние пулеметы были установлены. Они били нас, как на стрельбище”.
Не одни они не спали в это последнее утро. Неподалеку лежали братья Степаненковы, Илья Захарюженков и Иван Прокопчин. Иван матерился и говорил больше всех и громче всех, видимо, от митинга еще не отошел. Григорий и Иван прислушивались, кого он там кроет.
“А то, — горячился Иван Прокопчин, возражая то ли Илье Захарюженкову, то ли кому-то из братьев Степаненковых, — что за все два года я не помню, чтобы мы были на высотке, а они где-нибудь в лощине или в болоте”. “Точно, — вмешался в разговор Илья Захарюженков, — всегда мы внизу, в болоте где-нибудь, в жижке тухлой, ёшь-твою. А они по нашим головам — сверху, из пулеметов. Два-три пулемета, и батальон наш, глядишь, лежит”. — “Вот я и говорю, что ко-ман-ди-ры все, мать их…” — “Что — командиры?” — “Да то, что совали нас под пули неумно”. — “Умно, неумно… Кого-то ж надо было совать. Командиров тоже пули не облетали”. — “Положили. Эх, положили они народу. А я так думаю, что за все за это кто-то должен ответить”. — “За что?” — “За то, что крови столько пролилось”. — “Э-э, брось ты. Когда, знаешь, на елку лезут, об штанах не горюют”.
“Гриш”, — позвал Иван, когда там примолкли “Ну?” — “Сколько мы с тобою провоевали?” — “С окружением? Или как?” — “С окружением. Что ж, окружение не война, что ли?” — “Окружение — это окружение”. — “Нет, это тоже война. Только когда у тебя ни жратвы, ни патронов, ни… Так сколько мы с тобою успели?..” — “Два года. Без трех месяцев два года. А что?” — “Да так. Мужики, слышь, говорят… А я тоже, Гриш, не помню, чтобы мы где-нибудь на бугре, на сухом, в готовых окопах, а они внизу. Всегда наоборот. И отступали когда, и когда уже наступать начали”. — “Ладно, хватит об этом”. — “А о чем же?” — “Эти разговоры нам все равно уже не переговорить. Войну наново не перевоюешь. Давай, на родине пока, лучше о чем-нибудь другом”. — “А у нас, Гриша, кроме войны, считай, ничего и не было. Ничего такого, настоящего. Женились, а детей не наделали. Почему мы, Гриш, детей не наделали своим бабам? Вон бы какие были они нынче. И бабы у нас хорошие были. Красивых бы ребят нарожали. А ты говоришь, давай про другое… Вот вспомнишь свое прожитое, жизнь свою от начала до конца, подумаешь: ну что в ней было? В жизни твоей — что? А ничего. Одна война”. — “Было. И кроме войны было”. — “А..”
Снова загудел под соседней липой голос Ияана Прокопчина. Иван опять материл командиров.
А поодаль спали, укрывшись шинелью, Иван Прасолёнков с внуком Митькой. Ушли они с митинга еще в полночь и не знали, что ихнего сына и отца Василия Ивановича Прасолёнкова выдвинули единогласно кандидатом в председатели колхоза и что на ближайшем собрании, день которого уже назначен, окончательно решится этот вопрос. Митька еще днем отпросился у матери, та не перечила. Когда шли сюда, боялся, пропустит ли часовой. Но часовой его даже не заметил, так ловко Митька проскочил мимо него, ухватившись в темноте за дедову шинель.
Дед и внук лежали, согревая друг друга дыханием и теплом своих тел, прижавшись щеками к колючему шинельному сукну, привычному для одного и не совсем — для другого. Под головами у них лежал вещмешок. И глянуть на них сейчас, подумаешь: братья спят, так похожи. Одному чуть больше десяти, а другому лишь вдвое больше.
