Над камином у нас висели большие металлические часы в виде звезды с расходящимися лучами. С самого детства они были для меня символом постоянства, но в ту ночь, когда я сидела с Майлсом и родителями в гостиной, мне не удавалось отвести от них глаз, перестать следить за минутными и часовыми стрелками, пока те подбирались все ближе к отметке XII. Когда наступит полночь, мы лишимся знания, столько еще Майлсу отмерено с нами пробыть.
– Сегодня ничто не изменится, – сказал Майлс. – Вы же это понимаете, правда?
Мы с родителями кивнули. Мы понимали, что молния не ударит в наш дом ровно в полночь. Не включатся сирены. Звезды не погаснут, а утром снова взойдет солнце. С миром ничего не случится – в этом он был прав.
– Завтра, – продолжал Майлс, – мы, как обычно, пойдем на работу. – Он посмотрел на меня, ожидая подтверждения.
– Конечно, – ответила я. – Я готова.
Я действительно в тот момент представляла, какая длинная очередь выстроится из девушек, дожидающихся осмотра. Мы многое могли рассказать этим девушкам об их жизни, но далеко не все. Пока что. До того момента, когда дополнение все-таки опубликуют, оставалось еще много лет, и еще больше до того, когда стигма вокруг похищений начнет сходить на нет. И еще дальше мы были от тех времен, когда вернувшуюся девушку впервые примут в университет, а осмотры дочерей отцами перестанут считаться нормой. А до тех пор я могла лишь держаться за метафору Джулии о дереве, за идею, которая так крепко укоренилась в моей голове, что, закрывая глаза, я слышала шуршание листьев.
– Уже почти полночь, – сказала мама. Мы невольно сосредоточили все свое внимание на часах. Как же мы зависели от времени.
– Это ничего не значит, – повторил Майлс, но голос его надломился с последним словом.
Отец приобнял моего брата. Мама взяла меня за руку. Часы пробили полночь, и все осталось прежним. И все безвозвратно изменилось.
Следующим утром было жарко и влажно, и я проснулась в поту. Помню ощущение соли на коже, волос, прилипших к задней стороне шеи. Я помню практически каждую секунду того утра и последовавших за ним странных часов: как брат тихонько постучал в мою дверь, как осторожно приоткрыл ее, как позвал меня прогуляться вместе с ним.
Он вел меня за окраину города, срезая углы через переулки и дворы, удаляясь все дальше и дальше от дома. Бо́льшую часть времени мы шли в тишине. Я чувствовала исходящую от него энергию – злость, может быть, отвращение или горе.
Он свернул вправо, уводя нас в парк.
– Куда мы идем? – спросила я. Ноги у него были длиннее, чем у меня, и мне приходилось семенить, чтобы за ним поспевать.
– Хочу тебе кое-что показать.
Мы сошли с тропинки в парке и, миновав спортивную площадку, зашагали вдоль кромки леса. Дойдя до конца поля, мы вышли на луг, заросший высокой травой.
– В детстве мы с друзьями часто сюда приходили, – сказал он. – Мы строили замки из глины и травы. Пару раз даже ночью сюда приходили, чтобы попускать ракеты из бутылок.
Я впервые об этом слышала. Еще одна из тайн моего брата.
– Когда я вырос, – продолжал Майлс, – я стал приводить сюда девушек.
Я потупила взгляд, испытывая неловкость.
– Зачем ты мне это рассказываешь?
– Чтобы ты меня лучше узнала. Чтобы мы друг друга лучше узнали.
Майлс пошел вперед сквозь заросли, и я пошла за ним, ступая точно в следы, оставленные им в траве. Он нагнулся, что-то достал из-под ног и поднял это повыше.
Земляника – крошечная, бугорчатая земляничина, выдернутая из своего уютного зеленого дома. В том году ягоды вызревали до поздней осени, их сезон длился куда дольше обычного – никогда такого не видела.
– Помнишь про них? – спросил он. – Они во дворе у нас росли.
– И мы пытались их продавать.
– Дельцы-неудачники. Мы были безнадежны. – Майлс поднес земляничину к глазам, пристально ее разглядывая. А потом закинул к себе в рот и прожевал.
Мы стояли молча, словно ждали, что что-то изменится. А потом Майлс нагнулся и сорвал еще одну ягодку и еще одну. Никогда не забуду тот образ брата – с полными охапками земляники, с торжествующим выражением на лице. Как будто он верил, что те ягоды продлят ему жизнь.
– Сначала ты боялась их есть, – снова заговорил он. – Помнишь? Ты думала, что все дикорастущее – это яд.
Я тоже принялась собирать ягоды. Мы полностью зачистили заросли, перепачкав все руки. Мы оттянули края рубашек и складывали в них ягоды. Холодный ветер задул нам навстречу, стал биться в меня такими сильными и резкими порывами, как будто хотел сдернуть с меня одежду.
Майлс достал из кармана пластиковый пакетик. Внутри болтались пилюли кровоцвета.
– Хочешь? – предложил он мне.
– Нет. И тебе не стоит.
– У нас у всех свои способы справляться с жизнью. – Он смотрел в даль поля с задумчивым видом. – Знаешь, я завел тебя в тот переулок, потому что я был слаб. Я хотел ответов и хотел спасти тебя, но еще мне было страшно не знать будущего. Я чувствовал себя беспомощным перед лицом грядущего.
– Я понимаю, Майлс.
Он снова тряхнул пакетиком, но я покачала головой.
– Может, кровоцвет и будет тому причиной, – сказала я.
Он скривился.
– Причиной чему?
