Я наблюдаю, как она морщится от рычания в моих словах, и у меня разрывает грудь, когда вижу, что причиняю ей боль. Я хочу, чтобы это прекратилось, но мне нужно, чтобы она тоже перестала сражаться со мной.
Дверь за мной захлопывается. Я бросаю вещи на крыльцо и вытаскиваю поясную сумку, отыскав ее среди плотно упакованной сменной одежды. Я не готов совсем уйти, но дать всем немного времени, чтобы переварить то, что произошло, кажется лучшим, что я могу сделать. И мне нужно дать моему волку шанс выплеснуть всю энергию от этих чувств. Я снимаю мокрую одежду и вешаю поясную сумку на грудь.
Стягиваю рубашку, моя шея удлиняется и тело изгибается под разными углами, пока кости встают на место, а густой мех пробивается сквозь кожу. Это причиняет боль лишь на мгновение, и примерно так же, как хрустеть костяшками пальцев.
Мои лапы касаются грязной земли, и я сразу же улавливаю ее запах. Я хорошо его знаю, и чувствую его таким, каков он сейчас — корица и мускатный орех, а под ними только она, вся она, более сладкая, чем я помню.
Даже под дождем я могу различить этот запах лучше, чем какие-либо другие.
7
Я никогда просто так не сбегала с работы. Даже не замечая, что дождь усиливается, а на мне только свитер, я прислоняюсь к своей машине и думаю о почти накопленном первоначальном взносе за дом, который я, не раздумывая, откладываю «в стол».
Обычно в городе я только хожу за продуктами, но есть небольшая забегаловка, в которой я часто бываю, и сейчас захожу автоматически, особо не задумываясь.
Закусочная почти пуста, и кажется, что это хорошая идея — похоронить свои бурлящие чувства под горкой хрустящей картошки фри. И молочным коктейлем. Ничто так не излечивает разбитое сердце, как шоколадный молочный коктейль.
Когда вы находитесь на расстоянии плевка от Вермонта, но каким-то образом все еще в Массачусетсе, в каждом уголке найдется «Настоящий кленовый сироп из Вермонта», который продается в точно такой же бутылке в форме кленового листа. Чем дальше в гору, тем дороже все для туристов-лыжников, потому что, если ты достаточно богат, чтобы иметь это глупое дорогостоящее хобби, то, вероятно, можешь позволить себе второй дом в горах, где можно проводить лето, или что там делают богатые люди. Может быть, зиму. Я, блядь, не знаю, как использовать времена года, как глагол.
Звонок на двери звенит, когда я открываю ее. В заведении осталась, наверное, одна официантка, она сидит за стойкой — полненькая, с темными локонами, акриловыми ногтями и красной помадой.
С одной стороны, Лора — именно тот друг, который мне сейчас нужен, но открывшаяся сегодня рана все еще свежа, и на полсекунды я думаю, что, возможно, мне не стоит с ней разговаривать. Она двоюродная сестра Логана и Эйдена. Это делает ее и двоюродной сестрой Шона. И, может быть, она не имеет к этому никакого отношения, но я не могу не насторожиться.
Она приподнимает бровь, глядя на меня, на ее лице появляется озабоченность, и я задаюсь вопросом, выгляжу ли так же жалко, как чувствую себя, промокшая до нитки.
— Дорогая, что случилось? — спрашивает Лора, роняя ручку.
— Плохой день на работе, — бормочу я, садясь за барную стойку. Сиденье хлюпает подо мной. — Принесешь мне шоколадный молочный коктейль и картошку фри?
Она кивает и машет рукой, отдавая заказ повару. Кажется, он услышал.
Лора устраивается по другую сторону прилавка.
— Тетя Дианна сводит тебя с ума подготовкой к свадьбе?
— Сегодня я впервые за много лет увидела своего бывшего мужа.
Слова делают это реальным, и я чувствую головокружение, просто произнося их.
Это все равно, что зажимать рукой сильный порез в надежде, что он не такой большой и отвратительный, как я боюсь, но, пока не разожму руку, чтобы смыть кровь и осмотреть его, я этого не узнаю. Прямо сейчас все, что я вижу, — это запекшаяся кровь, и не понимаю, можно ли его просто перевязать, или мне нужно, чтобы кто-нибудь отвез меня наложить швы.
— О боже мой, — говорит Лора, притихшая, благоговейная, пораженная, интерес к драме загорается в ее глазах. — Сегодня, видимо, такой день, мой кузен заходил сюда раньше, и позволь мне сказать тебе…
Она замолкает на полуслове, чего, по-моему, я никогда у нее не видела, краска сходит с ее лица. Возбуждение сменяется тихим ужасом, под стать моему.
— Этого не может быть… Шон, не так ли? Боже мой. Девочка, нет.
Я поднимаю на нее взгляд, отвлекаясь от эмоциональной раны, которую пытаюсь залечить. Черт. Не прошло и десяти минут после того, как я сказала Шону не говорить ни слова.
Сначала я хватаюсь руками за стойку, чтобы не упасть со стула, но потом у меня начинает кружиться голова. Не знаю, как собираюсь это сделать.
— Ты не можешь никому рассказывать. Не думаю, что смогу смириться с тем, что люди узнают.
— Я не буду. Обещаю. О, детка, — говорит она, нервно крутя салфетку в руках, разрывая ее на куски, пока смотрит на меня.
Я вижу, что она знает, что произошло, даже не спрашивая. Она много раз слышала историю моего развода за бокалом вина в моем коттедже, но я никогда не могла заставить себя произнести его имя.