— Вместе с хохлами, да. Хохлы режут русских, Польша снабжает оружием и военными специалистами. И является переломной точкой истории.
Майор еще раз с огорчением посмотрел на любимую актрису, выключил телефон, перевернулся на спину и с тоской уставился в потолок.
— Вот как так, коммуняка, а? Жили-жили в дружбе и согласии, и вдруг… как отравил кто-то!
— Да никогда мы не жили в дружбе, — покачал головой Грошев. — Для нас поляки — да, родственный народ, но мы имперцы, для нас любой народ родственный. А у Польши к тому же сильный флёр городской культуры… и вообще культуры, это очень привлекало. Польские певицы, актрисы, писатели… вообще все польское у русских было очень популярно. Но в самой Польше — ровно наоборот. Но у имперцев снисходительное отношение к слабостям малых народов, вроде как не замечали. А на самом деле даже твой любимый фильм пропитан антисоветчиной.
— Да ну⁈ Факты на стол!
— Ну да. Вспомни, как выбирали польскую личину для механика-водителя. Он по фильму грузин. В результате обозвали его трубочистом, по сути черномазым. Очень злая шутка вообще-то, за такое морду бьют. Или вот героини: они обе устроили свои судьбы, но как? Самая чистая, смелая, красивая — приняла польское подданство. А шлюховатую и довольно пакостную польскую Нинку сплавили в Союз. Вроде мелочи, но весь фильм из таких мелочей. Он ведь только о поляках, только их душевные качества воспевает — и их боевитость. Как смеялись в Союзе — один польский танк и войну выиграл, и Берлин взял. Но у нас просто смеялись, а там — злобствовали.
— Вот умеешь ты в душу плюнуть! — буркнул майор. — А чего ж его тогда запретили?
— Недостаточно антисоветский. Насмешки слишком тонкие, для умных.
— А все равно актриса прелесть! — непримиримо сказал майор. — Скажешь, нет?
— Почему нет? Моя Аполлония на нее очень похожа. Можно сказать, близняшки.
— Аполлония… Пола… Так она… Твоя, да⁈ Пола Ракса в одном из миров — твоя Аполлония⁈
Грошев молча кивнул.
— Ух… извини, сразу не сообразил.
— Мне вообще-то другой польский фильм нравится, — ровным голосом сказал Грошев. — «Ставка больше чем жизнь». Там целая галерея польских красавиц. В каждой серии — своя. У них красота такая… для России необычная. Притягательная. Я бы с ними, наверно, смог сделать очень и очень неординарный спектакль…
Грошев вдруг замолчал и встал.
— Морпехи ползут, — пояснил он. — Я вообще-то ситуацию для комбрига сразу после захвата доложил. Шанс ничтожный, что переломим войну, но момент такой, что и за ничтожный шанс схватишься…
— А как с ценой штурма в полбригады? — хмуро спросил майор и тоже поднялся.
— Да есть варианты. Если быстро бежать и метко стрелять…
— то один коммуняка заменит штурмовой взвод со специальной подготовкой, — вздохнул майор. — А ты понимаешь, что там и останешься? Тебя за последние месяцы сколько раз ранило? Прыти наверняка поубавилось?
— Пятьдесят миллионов, — спокойно сказал Грошев. — Здесь, в Кара-су — поворотная точка истории. И цена ей известна — пятьдесят миллионов людей. Я обязан использовать даже ничтожный шанс.
— Я с тобой.
— На одной ноге? Не смеши туранские пулеметы.
Грошев помялся в сомнении, но потом все же добавил:
— Шкапыч, запомни, что скажу. Можешь смеяться, но запомни. Ядерная пустыня — всего лишь пустыня, в ней можно жить. Она — конец цивилизации. Но не конец жизни, а ее начало. Запомнил? Вот и молодец. Кроме туранского, начинай учить парочку европейских языков, пригодятся. Всё, я ушел.
Майор молча проводил его взглядом… и неожиданно для самого себя перекрестил.
— Я тебя вытащу, коммуняка, — пообещал он. — А то, понимаешь ли, и поговорить не с кем…
— Серега, это он про что? — недоуменно спросил замполит.
— Про что, про что… про пустыню. В которой Мухаммед проповедовал. И будешь ты, Витя, одним из его радиоактивных эмиров. Обещаю.
Майор мрачно полюбовался растерянным другом, подхватил автомат и похромал встречать родную морскую пехоту, преобразившуюся временно в подземных червей. Но на то она и морская пехота: после моря ни высоты, ни подземелий не боится!
День двадцатый и последний
Замполит обреченно смотрел в небо. В зимнее ясное небо, грозу и смерть военных. Для военных лучше всего низкие тучи, желательно с туманом, снег с дождем сутки напролет и подвал поглубже. И тогда есть вариант, что выживешь. А посреди поля при ясном небе — верная смерть. Которая почему-то не приходила. Хотя, казалось бы — чего проще? Вот вам группа бойцов на минном поле, бери любой дрон и гоняй их, как испуганных зайцев. Не попадут под сброс, так нарвутся на мину. Если нечего сбросить на головы трем дуракам, тоже не беда — просто передать координаты артиллеристам. Уж один снаряд им не жалко. И туранской артиллерии хватает, гремит не смолкая всего километрах в трех от Кара-су.
Но день тянулся себе неторопливо и даже как-то мирно, а смерть не спешила.