Очнулся я уже в казарме гладиаторов в той комнате, что была моим жилищем в последние два месяца. Рядом со мной находились лекарь и ланиста Меттий. Они что-то оживленно обсуждали, но, увидев, что я открыл глаза, мигом прекратили свой разговор.
— Хвала Марсу, очухался! — радостно произнес Меттий и легонько похлопал меня по щеке. — Повезло тебе, дружок. Ты выжил в безнадежном поединке! Благодари за это Фотиду. Она оглушила тебя щитом, а потом сделала вид, будто перерезала тебе горло.
Я коснулся рукой своей шеи, нащупав на ней тугую повязку из длинных лоскутов тонкой ткани.
— Не беспокойся, дружок, — улыбнулся Меттий, заметив испуг на моем лице, — рана на твоей шее не опасная. Фотида знала, как надо резать, чтобы не убить, а лишь вызвать кровотечение.
— Похоже, Фотида не равнодушна к этому молодцу, — с усмешкой заметил лекарь, складывая в небольшой сундучок какие-то склянки и баночки со снадобьями. — Удивительное дело! Я-то думал, что у Фотиды в груди не сердце, а камень.
— Это хорошо, что Фотида влюбилась в Андреаса, — сказал Меттий. — Благодаря этому Лентул Батиат получил двойной прибыток. Ему заплатили две тысячи сестерциев за участие Андреаса в погребальном поединке. Поскольку счастливчик Андреас остался жив, то он со временем опять сможет выйти на поединок и снова принесет денежный доход Лентулу Батиату.
— Такие фокусы возможны только на погребальных схватках, — заметил лекарь. — На арене амфитеатра любого павшего гладиатора перед тем, как уволочь его в мертвецкую, лорарии прижигают раскаленным железом. И тех, кто подает признаки жизни, тут же добивают.
— Ну, мне-то ты можешь об этом не рассказывать! — беззлобно проворчал Меттий, грубовато подталкивая лекаря к выходу из комнаты. — Я сам восемь лет был гладиатором, покуда не получил свободу за храбрость на арене. Собак-лорариев я всегда ненавидел и ненавижу!
Меттий и лекарь вышли в коридор, закрыв за собой тяжелую дубовую дверь. Я услышал, как снаружи лязгнули запоры. Удаляясь по гулкому коридору, эти двое продолжали вести неспешную беседу. Постепенно их голоса затерялись в отдалении.
Я лежал на постели под теплым одеялом в тишине и полумраке. В голове моей, словно заноза, засела нудная тупая боль. Во всем моем теле была такая слабость, что я с трудом смог пошевелить руками, поправляя на себе одеяло. Итак, я вышел живым из первого смертельного поединка, хотя по всем раскладам должен был умереть, подобно бедняге Диомеду. Я уцелел, поскольку Фотида пощадила меня. Отныне я был в долгу перед Фотидой.
При мысли о Диомеде из моих глаз потекли обильные горячие слезы. Я сознавал, как теперь мне будет одиноко без него. Еще я понимал, что рано или поздно со мной случится то же самое, что и с Диомедом. Когда-нибудь и моя жизнь оборвется от удара мечом или трезубцем.
Видя, что мои раны быстро заживают, ланиста Меттий уже через неделю заставил меня выходить на учебные поединки.
Дни проходили за днями, но тоска по погибшему Диомеду по-прежнему терзала мою душу. Вскоре ко мне подселили молодого фракийца Реса, с которым у меня были приятельские отношения. Рес уже почти год находился в школе Лентула Батиата. Ему довелось поучаствовать в двух смертельных поединках, и оба раза его уносили с арены чуть живого.
Лекари и массажисты в нашей школе узнавали Реса где угодно. В свое время они потратили немало времени и сил, чтобы поставить его на ноги. Ланиста Меттий благоволил к Ресу, поскольку тот был самым способным из гладиаторов, владеющих трезубцем. Рес считался одним из близких друзей Спартака, сплотившего вокруг себя всех земляков-фракийцев.
Начало лета каждый год знаменовалось в Капуе праздником местных коллегий мельников и пекарей. Городские магистраты по этому поводу устраивали любимое народное зрелище — бои гладиаторов. Все капуанские гладиаторские школы выставляли бойцов на деньги из городской казны и на взносы от мельников и пекарей. Схватки гладиаторов чередовались с травлями хищных зверей и ристаниями колесниц. Эти зрелища обычно продолжались три-четыре дня.
По разнарядке, поступившей от городских эдилов, школа Лентула Батиата должна была выставить две группы секуторов по двадцать человек в каждой. Одна группа гладиаторов должна была иметь самнитское вооружение, другая должна была выйти на арену с фракийским вооружением. Битва между секуторами-самнитами и секуторами-фракийцами была излюбленным зрелищем здешнего плебса. В Капуе среди зрителей имелись даже своеобразные партии поклонников «самнитов» и «фракийцев».
Я совсем не обрадовался, узнав от ланисты Меттия, что по воле Лентула Батиата меня зачислили в отряд секуторов-фракийцев, в составе которого мне предстояло выйти на арену с оружием в руках. Мне служило утешением лишь то, что в этом же отряде «фракийцев» оказался и Спартак.
«В схватке буду держаться поближе к Спартаку, тогда, может, и уцелею», — решил для себя я.
