Он немного расслабляется, убирая руку с моего плеча, и запускает ее в волосы. По крайней кажетя, он более раслаблен. Его выражения трудно прочитать.
— Ты не скажешь мне, не так ли? — Говорит он.
— Реально, не такое и большое дело
Он ждет, пока я не посмотрю на него, потом говорит:
— Ты же знаешь ,что можешь поговорить со мной, не так ли?
Я удивленно смеюсь.
— Что? — Спрашивает он. Затем улыбается. Но теперь это искренняя улыбка, а не его фирменная
полуулыбка.
Думаю, он всегда привлекателен, но когда он улыбается, он чертовски хорош.
— Ты такой же недостижимый как айсберг — сообщаю я, стараясь не слишком глазеть на него.
На его лице по—прежнему светится улыбка.
— Это потому, что ты такая же дружелюбная, как и ротвейлер.
Мои глаза расширились в недоумении.
— Ты сравниваешь меня с собакой?
Его улыбка быстро исчезает, и он трет ладонь о лицо.
— Боже, нет. Я не это имел в виду.
Я тихо хихикаю, видя внезапное появление более человечного Лукаса.
— Ты возился со мной. Я не обижаюсь. Ты прав. Я была не очень дружелюбной, но ты начал это
первым.
— Так это просто твоя реакция на мою грубость? — спрашивает он со скептическим взглядом.
Его вопрос меня удивляет. Я напряглась, не зная, что ответить, потому что это не только за
грубость. Но я не могу рассказать ему, что причина в том, что чувствую что—то вроде влечения к
нему, никогда. Я не могу сказать ему, что я понятия не имею, как мне бороться с моей физической
реакцией на него. Я не могу рассказать что—то хоть близко к правде. Когда я не отвечай на еще
один заданный им вопрос, он идет другим ходом.
— Знаю, что тебе надо разобраться со многим прямо сейчас.
— Так что, — продолжает он, его глаза задерживаются на моих, — определено я не состою изо
льда, и то, что произошло сегодня на лестнице определено случится снова, ты конечно же
сможешь поговорить со мной об этом. Вот и все, что я хотел.
Я моргаю, и только потом понимаю, о чем он подумал. Он думает, что у меня случился что—то
вроде сердечного приступа. Я с сожалением смеюсь и качаю головой. Кажется, он смущен моей
реакцией. Сейчас он такой милый. Я не знаю, что ответить этому сладкому Лукасу. Я просто знаю, что этот Лукас вводит меня в замешательство и напряжение, что более опасно для меня, чем тихий
и одинокий, бесцеремонный Лукас.
— Спасибо,— наконец отвечаю я, — я ценю это.
Тогда я чувствую необходимость побыстрее уйти.
— Спасибо также, что подвез,— говорю я, схватив свою сумку, готовясь выскочить.
Он, кажется, разочарован.
— В любое время, — наконец отвечает он.
Он стоит там, пока я не захожу в дом. Я стою в дверях и смотрю, как он уходит, внутри у меня
беспорядок чувств. Я уже успела увидеть разные стороны Лукаса, и сейчас я просто не понимаю, о
чем думать.
Пенелопа подбегает ко мне.
— Я нарисовала цветок в садике сегодня, и мама повесила его на стену. Ты хочешь на это
посмотреть?
Я улыбнулась ей.
— Конечно.
Она идет по коридору, я следую за ней. Я стою в ее фиолетово—розовой комнате, хваля ее, когда
она показывает мне ее рисунок. Но в моей голове я по— прежнему вижу Лукаса. Я слышу его
голос. Я чувствую тепло на моей коже и неудобство, когда думаю о нем. Интересно, как наш
розговор повлияет на наши отношения в школе. Скажет ли он что—то, чем просто дружеский
привет? Попытается ли он снова ходить со мной в общих классах? Если это произойдет, какие
сплетни придумают на этот раз? У Софии с Келли несомненно будет что сказать. Последнее, чего я
хочу, так это чтобы привлечь внимание к себе. После того, что произошло сегодня, очень важно
будет держать свои способности под контролем. " Всегда оставайся в неглубокой воде" сказала бы
Мама. Она сказала, что это ключ к выживанию, когда ты такая же, как мы, она научила меня с
детства, как держать свой инстинкт исцеления при себе. Она объяснила, что этой иной смысл. Это
было похоже на то, как закрываешь глаза. Я справлялась довольно хорошо. Я делала это
инстинктивно. Но, с тех пор, как я пришла сюда, чувствуется так, будто оно все время на исходе, только и ждет какого—то события, чтобы освободится. Наконец, сегодня, я чуть не потеряла над
этим контроль.
— Давай построим башню из конструкторов, — говорит Пенелопа, садясь на полу, разгружая
конструкторы из ее ведра.
Я сажусь рядом с ней и начинаю складывать конструкторы один за другим.
— Теперь ты моя сестра? — спрашивает она.
Я смотрю вниз на ее большие карие глаза и дикие, растрепанные волосы. У Пенелопы они всегда
прекрасно уложены утром, но к полудню они заляпаны пятнами от продуктов, и выглядят так,
словно прошли через ураган.
— Я твоя тетя, — говорю я ей. Я только сейчас поняла, что раньше не задумывалась над этим. Я в
самом деле — тетя. Это очень здорово, — я сестра твоего отца.
Она смеется надо мной, будто я такая смешная.
— Ты не можешь быть сестрой моего папы. Он слишком стар.
Я хихикаю вместе с ней, спрашивая себя, как Кайл принял бы эти новости. Но у нее свое мнение, когда дело доходит до возраста. Кайлу всего двадцать пять лет, он был довольно молод, когда
женился, учитывая, что у них трехлетняя дочь. Хлоя младше него на год. Она должна была едва
