Заметим, однако, что Гарик потому еще так демонстративно спешит объединиться с борцами перед лицом Абрамовича, что знает, насколько у этого живчика больше с ними общего, чем у самого Гарика. Ведь Абрамович и борцы суть люди действия, в то время как Гарик совсем наоборот – совершенно к оному не способен, поскольку созерцатель. А в одиночестве-то кому хочется оставаться! Ш-ш-ш, скрыть, скрыть этот опасный факт! Заморочить мозги, разыграть роль! Ведь тут какая странность: иногда… а может, и не иногда Гарику чудится (как во сне?), будто люди действия окружают его в общем хороводе и весело и недоуменно начинают разглядывать – а что это еще за козявка такая? И начинают радостно ржать, закидывая лошадиные морды, совсем как в иллюстрации к главе «Гулливер в стране Гуигнгнмов». Только в иллюстрации лакировка: Гулливер там в полном своем достоинстве, даром что маленький, в камзоле и при шпаге, нормальный, пропорциональный человечек. Так ли это в жизни? Бывают ли в жизни нормальные карлики, разве тут не неизбежна телесная диспропорция? И хотя Гарик, с одной стороны, очень даже за диспропорцию (нутам, Достоевский и проч.), с другой стороны, он ее стыдится и желает скрыть. Еще бы! Наведут увеличительное стекло: что, мол, там за потешное существо корчит нам рожи, язык показывает,
Секрет движения заключается в том, что оно начинается с удивительного страха и заканчивается еще более удивительным бесстрашием. Для личности, белеющей в жизни одиноким парусом, в этом есть что-то не только неожиданное, но и насильственное. Гарику следует сделать первый робкий шаг, подойти к московской синагоге, около которой собираются отказники, или просто сионисты, или просто
Вот Гарик приближается к зданию синагоги и останавливается на противоположной стороне улицы. С изумлением и разочарованием он замечает, что ближе – ни на шаг: от страха ноги прирастают к тротуару. Вот те на, вот тебе и давний антисоветчик! Что с того, если с пятнадцати лет ненавистник-отрезанный ломоть в своей стране, что с того, что писал рассказы «в стол» и в компаниях рассказывал анекдоты? Вдоль тротуара расхаживает милиционер – страшно. В любом другом месте совсем не страшно, даже наоборот, в любом другом месте подойди к нему милиционер, спроси документы, глаза Гарика прищурятся в вызове и презрении, потому что он будет защищающаяся, а не нападающая сторона. Какая, оказывается, разница между шагом защищающегося и нападающего! Гарик стоит на противоположной стороны улицы, он пока все еще может сойти за случайного прохожего, пусть и еврейского происхождения. Люди проходят и останавливаются, разглядывая оживленную толпу, постового, медленно проезжающую милицейскую машину… Что-то необычное и напряженное здесь происходит.
– Нет, смотрите, что делает, чуть на человека не наехал! – вскипает вдруг пожилой еврей, стоящий рядом с Гариком. – Ах, дурак, дурак!
Этот еврей явно не принадлежит к толпе, которая на противоположной стороне улицы, в нем нет напряжения, в его глазах нет характерного блеска. Он сторонний наблюдатель-прохожий, и в голосе у него гуманитарная (сожалительная, объективистская) интонация. Но между милицией и толпой отношения отнюдь не гуманитарные и не сожалительные. Толпа по логике экзальтации боевого подъема не желает замечать милицейскую машину, а милицейская машина по логике защиты статус-кво желает поставить толпу на место и слегка наезжает на тех, кто в азарте сместился с тротуара на мостовую. В отношении же Красского раскладка в смысле соотношений такова: сам он еще невинный Адам, толпа активистов – Ева-соблазнительница, милиционеры – ангелы-хранители, а невидимый Бог засел где-то в Кремле. Неизбежная сила тянет Гарика к Еве, между тем как ему неловко перед ангелами-хранителями, и он явно стыдится Бога. Тем не менее ему нужно пересечь Рубикон, и с замирающим сердцем, стараясь не глядеть в сторону милиционеров, Гарик пересекает улицу, присоединяясь к оживленной толпе Тех-Кто-Бросил-Вызов.