Спаси нас, доктор Достойевски! полностью

Может быть, тут кроется объяснение, почему люди, решившиеся у нас на движение, находят себя в столь интимных отношениях со смехом: смех, известное дело, переливчатая и изменчивая штука, и он вполне подходит изменнику родины. Смех трясет, будто вибратором, растрясая всевозможные недвижные (вечные) истины. Поглядите на смеющегося: взмахами рук он взбивает желе своего ослабевшего от хохота тела в воздушнейший крем охов и ахов: «Ой, больше не могу, сейчас лопну, кончусь, умру!» Но если он «умрет», то без всякой надежды попасть в Рай: не говоря о том, что бессердечно высмеивает чьи-то слабости и недостатки, лицо его в это время отнюдь не являет образчик благородства и грации, сопутствующих вере в надежду и любовь. Что там лицо, поглядите на тело, скрючившееся, принявшее до удивления нелепую позу. Бывает ли смех, связанный с грацией? Смех, что звучит мелодией серебра колокольчиков? Вероятно – но как же редко он случается, и как редки души, способные на такой смех. Между тем времена и люди, о которых ведется рассказ, на серебрянную мелодичность были мало способны. Мы ведем рассказ о временах, в анналах которых возникало тиканье часов, напоминающее настороженным умам, что время – это еще и бомба замедленного действия, после которой вовсе не потоп, а какие-то новые начала. Но разве мы были приучены к такому пониманию времени? Разве царствующая идеология не устанавливала во всех парках фигуры гипсовых комсомолок? Мы думали, только для того чтобы оболванить нас на соцреалистический манер – ан нет, но и для того, чтобы подспудно приучить нас к мысли, что сладостно-подпольная метафизика – это тоже гипс.

О да, смех неразрывно связан с понятием времени. Не было бы времени, не было бы смеха, а была бы одна сплошная волга-волга на душе. Время и смех одинаково подрывают устои, и потому у нас фальсифицировалось все, что связывается с понятием времени: пятилетние планы, годовые отчеты, квартальные сметы, и т. д., и т. п.

Зачем друзья Гарика (те, которые не уезжали) так глубокомысленно обсасывали историю со стариком-евреем? Зачем искали в ней некий глубокий и «непреходящий» смысл, какой ищут второстепенные писатели в образе Вечного Жида, творя вневременную символику из весьма окарикатуренных временем черт? Оба они, и Гарик и еврей, несли в себе черты диаспоры, весьма мало что имеющие общего со «всеобщим», или «вечным», или «глубоким», и потому более всего были комичны. Но комический подход не мог быть одобрен в этом кругу, потому что в таком подходе было что-то прогрессистское. Теперь, оборачиваясь назад, можно увидеть, насколько эти люди плелись не в авангарде, а в арьегарде истинной подоплеки событий. Но и прогрессисты (из которых, в основном, состояла группа отъезжающих) были ненамного лучше. Они склабились на Гарикову историю, как на анекдот, им бы только подавай анекдоты. Ни те, ни другие не были способны на ощущение жизни как трагикомедии, но только как либо трагедии, либо комедии. Мы жили в странное время: когда советский человек начинал меняться, скульптура пионерки ступала с пьедестала, осыпался с ее лица грубый гипс, кривились губы, моргали глаза – как же было еще требовать, чтобы мозг ее тоже утратил свою гипсовость? Пионерка весьма даже начинала походить на живого человека, ее прогресс был поразителен, но никакой Пигмалион не смог бы изменить ее убеждение, будто все дело состоит не в переходе от мерзкого советского гипса к благородному мрамору предков, но к сиюсекундности человеческой нормальности (читай трагикомичности). То есть как было требовать, чтобы пионерка перестала видеть мир вокруг себя в категориях музейной каменности и научилась вдруг предпочитать органические вещества неорганическим (конкретную жизнь идеологическим формулам)? Как было вбить ей в голову, что ни греческая трагедия не может быть разыграна посредством греческих скульптур, ни наша не может быть опробована на оселке алебастра. Что трагедия начинается там, где кончается затверделая мышца и мозг вдруг расползается по тротуару, вытекая из расколовшегося черепа. Что соляной столп судьбы вовсе не главный признак трагедии, а послесловие к ней, мораль для басни, надпись на могильном камне… Что же касается трагикомедий, то они разворачиваются в условиях неопределенности и текучести времени, ограниченности и ошибок духа, слепого поиска страстей и уязвимости плоти…