- Раньше… Раньше не могли. У нас тогда как пошла чёрная полоса, не передать: моя сестра с мужем погибли, родители больные, Вере годик, а мы с Катей – в столице. Пока узнали про беду, пока до Тюмени долетели, пока документы на удочерение подали… Замотались совсем. Потом переезд сюда, и тоже не легче - девочка от непривычного климата заболела гнойной ангиной. Кто-то сказал, что ребёнка нужно покрестить. А как крестить? Вера по отцу Голдберг, а я – Иванов. Хорошо, что батюшка Кирилл всё объяснил.
Впервые услышав эту историю, Ухов словно протрезвел:
– Не понял… Так Вера – не ваша дочь?
– Как это –не наша? Наша.
– А ты сказал…
Егор, опомнившись, оглянулся. На пляже неподалёку играли в футбол разогретые алкоголем негры, плевавшие на то, что мяч еле видно. Им до откровений русского мужика не было никакого дела, но Иванов шикнул:
– Да мало ли что я сказал? Своих нет, и уже не будет. Так что Катя Вере – мать, каких мало бывает. А мне она никакая не племянница, а тоже дочь. Понял?
Ухов стал засыпать себя песком; несмотря на сгустившиеся сумерки, они сидели на пляже в одних плавках. Песок был ещё теплый. Анатолий грёб его широко, засыпая ноги полностью. Егор набирал в руку и выпускал тонкой струйкой, тупо глядя на неё.
– Ну ладно. Если ты знаешь, где лучше, туда и пойдём, – вернулся Анатолий к началу разговора.
– Ты про что?
– Про крестины, дядя! Будешь у Мари крёстным отцом.
– Буду, – пообещал Егор. И ни один из них не вспомнил, что когда-то именно от этого зарекался.
Через три дня после родов Раиса вернулась с малышкой домой. Прикрепив поверх ползунков огромную булавку от сглаза, она сторожила колыбельку, как апостол Пётр – ворота рая. Насте только раз дали посмотреть на сестру, после чего мать настрого запретила даже приближаться к их с ребёнком комнате. Старшую дочь Уховы полностью повесили на соседей. Ивановы, понимая обстоятельства, были не против, но, глядя, как Раиса и Анатолий кружат возле народившейся девочки, Егор то и дело повторял «бедная Настя». Жена запрещала ему говорить такое при ребёнке, хотя сама тоже откровенно переживала. Настоящей палочкой-выручалочкой для всех была Вера. Чтобы не слушать недовольный голос Раисы и отговорки Анатолия, Катя с девочками на целый день уходили на пляж. Там они натягивали палатку, перекусывали чем-то, взятым с собой в переносном холодильнике. Там же высыпались, отдыхая от плача малышки. Егор так долго на жаре не выдерживал – уходил домой. Ему ребёнок не мешал: если он хотел спать, мог уснуть даже под топот слонов. После сиесты он снова шёл на берег к своим, и уже вечером все вместе возвращались.
Анатолий за месяц на пляже был не более пяти раз: у Раисы вечно находились для него поручения. От искусственного питания у малышки появился сначала понос, потом сильная, до рвоты, отрыжка. Слава богу, пятая по счёту смесь оказалась более-менее приемлемой. Мари с удовольствием высасывала за раз сто граммов вместо восьмидесяти положенных, и уже через два часа снова требовала есть.
– Да уж, твоя дочь, сразу видно, – ворчала мать, укачивая девочку в колыбельке размахами, похожими на волны в десять баллов, – кроме как пожрать и покакать, ничего ей не интересно. - Она то и дело жаловалась Анатолию на усталость и недостаток сна.
– А какого… тогда ты её рожала? – однажды не вытерпел Ухов и тут же пожалел: Раиса на полдня залилась слезами, обвиняя мужа в чёрствости и нелюбви к детям. – Да пошла ты! – не выдержал мужчина подобной послеродовой депрессии, граничащей с психозом, ушёл из дома и где-то в одиночестве напился. Вечером он плакал на террасе, жалуясь Егору: – Достали бабы! Не могу с ними сладить…
– То ли ещё будет, – задумчиво пообещал Иванов, оглянувшись. За вторую дочь Раиса вытребовала у мужа бриллиантовый солитер.
Глядя на соседей, Иванов иногда думал, хватает ли его женщинам для выражения его чувств принесённых с рынка продуктов, купленных к празднику спиртного и десерта, цветов на дни рождения… Где и как одевались его женщины, Егор понятия не имел. Вера цепляла на себя что-то модное, типа легинсов с длинными рубашками мужского кроя, и непременно биж
