Джеймс был один. Он стоял у разделочного стола и выжимал апельсины. Волосы еще влажные – видимо, после душа, на нем были темные джинсы и белая майка, подчеркивающая рельеф его плеч. Я наблюдала, как напрягаются мышцы рук, когда он придавливает к соковыжималке половинки апельсинов, и тяжело сглотнула. Было что-то интимное в том, как он стоит в нашей кухне и готовит завтрак.
Думаю, я могла бы привыкнуть к такой картине. Так же, как могла бы привыкнуть проводить с ним вечера на диване, до глубокой ночи говоря обо всем на свете, как мы делали это вчера.
Я бесшумно скользнула на кухню. Обняла Джеймса сзади, обвив руками живот. Он ненадолго напрягся – видимо, я его испугала, – но потом снова расслабился.
– Доброе утро, – шепнула я.
Джеймс повернулся ко мне и криво улыбнулся.
– Доброе утро, – ответил он так же тихо. Потом нагнулся и мягко поцеловал меня в губы. У поцелуя был апельсиновый привкус, и я вздохнула, привалившись к Джеймсу и прижав его спиной к разделочному столу. Он обнял меня за бедра и притянул еще ближе к себе.
Я почувствовала его брюшной пресс, и мне сразу захотелось запустить руку ему под майку, но тут я услышала, как в кухню вкатывается папа.
Джеймс отпрянул от меня, и я, потеряв опору, в поисках, за что бы ухватиться, задела кувшин с соком, и оттуда выплеснулась на разделочную поверхность оранжевая лужица.
– Доброе утро обоим, – сказал папа у меня за спиной.
Я искоса глянула на Джеймса и сжала губы, чтобы не рассмеяться. Он стоял навытяжку, как солдат, с прямыми плечами и красными щеками.
– Я… я хотел приготовить завтрак, – произнес он, указывая на лужицу апельсинового сока, и без того хорошо заметную.
Папа только кивнул. Глаза его весело поблескивали. Он отлично знал, что Джеймс его страшно боится, и бессовестно пользовался этим, что было, конечно, подло, но и одновременно забавно.
Этот момент растянулся на несколько секунд, пока папа, наконец, не сжалился над Джеймсом.
– Хотите омлет?
– С удовольствием, – сказала я, и Джеймс пробормотал что-то одобрительное.
После этого я вытерла лужицу сока и стала накрывать на стол.
Джеймс тем временем выжал остальные половинки апельсинов.
– Как ты спал? – спросил его папа.
– Хорошо. Диван очень удобный. Спасибо еще раз.
Папа только отмахнулся.
Вчера, после того, как мама вернулась домой и мы поведали о произошедшем, она не раздумывая предложила Джеймсу остаться у нас, пока не прояснится дело с отцом. Я благодарно улыбнулась ей – правда, лишь до того момента, пока она не отвела меня в сторонку и со строгим видом не дала понять, что доверяет мне и рассчитывает на то, что я не злоупотреблю ее доверием. После этого я с полчаса не могла взглянуть ей в глаза.
– Папа, мы с Джеймсом после завтрака поедем к Лидии, – сказала я.
– Вам нужна машина?
Я отрицательно помотала головой:
– Нет, мы поедем на машине Джеймса.
– Очень хорошо, а то мы с мамой хотели поехать купить кое-что. – Отец выдвинул ящик справа от себя, достал сковороду и поставил ее на плиту.
– Твой отец всю неделю предвкушал, как мы купим ему новый нож, – сообщила мама, входя в кухню. – Доброе утро всем.
– Доброе утро, – ответили мы с Джеймсом в один голос.
Мама вытянула из-под стола табурет и села. Осмотрелась в кухне.
– А это что, свежевыжатый апельсиновый сок?
Джеймс кивнул и протянул ей полный стакан:
– Вот.
– Ну-ну, – сказала мама и посмотрела на меня, подняв брови: – А ведь я могу и привыкнуть к такому.
Не глядя на Джеймса, я тихо согласилась:
– Я тоже.
– А какой твой любимый цвет?
Я не мог поверить, что Руби выберет для меня именно этот вопрос. Правда, в то же мгновение я удивился, почему она не задала его раньше; он настолько в духе Руби, что я даже улыбнулся.
– Если ты так долго раздумываешь, это не твой любимый цвет, – заметила она, когда я замешкался с ответом.
Я смотрел сквозь лобовое стекло на дорогу. Мы оставили позади часа полтора пути, и ровно столько нам еще предстояло. Странно было ехать самому, но вместе с тем я редко чувствовал себя так хорошо, как в этот момент – рядом с Руби.
Еще вчера вечером мы начали задавать друг другу вопросы, и мне нравилось, как непринужденно можно разговаривать, несмотря ни на что.
– Зеленый, – сказал я наконец.
Я мельком глянул на нее сбоку и увидел, что она наморщила нос. Кажется, была недовольна моим ответом.
– Есть сотни тысяч разных оттенков зеленого. Тебе надо бы выразиться конкретнее.
Я пожал плечами, не мог же я сказать ей: «Зелень твоих глаз», меня бы сразу стошнило прямо на приборную панель. Но это была правда. До того, как я узнал Руби, у меня не было любимого цвета.
А теперь есть.
– Вот этот красивый блевотно-зеленый, – ответил я, кивнув на ее колени, где лежал рюкзак. Хотя Руби не могла упаковать с собой в дорогу больше вещей, чем я – ведь мне пришлось еще много чего прихватить из комнаты Лидии, – ее рюкзак, казалось, вот-вот лопнет по швам.
– Эй! Этот рюкзак верно служит мне много лет, оставь его в покое.
– Эмбер сказала сегодня утром, что ты с ним еще в детский сад ходила.
– Неправда! – возмутилась она. – Ему всего шесть лет.
