Юлька выразила сомнение в целесообразности подготовки к экзаменам на пляже. Олег объяснил, что его система продумана во всех тонкостях и всецело себя оправдала. Подтверждение тому — три пятерки, четверка и единственная тройка, полученная на экзамене.
— Тройка, конечно, самое лучшее подтверждение, — позлорадствовала Юлька.
— Именно, лучшее, — сказал Олег. — Три дня перед последним экзаменом лил дождь. На пляж не пришлось ездить.
— В чем состоит система?
Как выяснилось, все очень просто. В дни подготовки к экзаменам человека тянет на пляж или к любым другим развлечениям с неодолимой силой. На борьбу с этой силой уходит значительная часть энергии мысли, так что на вдалбливание в голову очередного предмета ее почти не остается. Поэтому единственно разумным будет совместить развлечение с обучением, замкнуть враждебные силы друг на друга и этим их полностью нивелировать. Ни кино, ни театр такому совмещению не подмога, зато пляж просто создан для овладения наукой. Прочел и перевернул страницу — перевернулся на левый бок, перевернул вторую — перевернулся на правый. Напряжение и расслабление в едином ритме. Фантастика! Одолел главу — нырнул. Под водой и на ее поверхности повторяешь про себя только что пройденное.
Олег говорил с преувеличенной серьезностью по отношению к своей системе овладения юридической премудростью, так что было не совсем понятно, где начинается шутка и где она кончается. Но таков его стиль — легкая насмешка над собственными заботами, прикрытая невозмутимой сосредоточенностью изложения, разговор с запертым на секретный замочек вторым смыслом, ключ от которого не сразу найдешь.
Юльке это нравилось. Ей вообще нравился Олег, как никто другой до сих пор. С ним было легко. С ним было интересно. К Юльке Олег относился с ровной, ненавязчивой предупредительностью, а точнее, даже с бережностью. Он как бы приподнимал ее над окружающими, ставя на некий воображаемый пьедестал. А чтобы на этом пьедестале Юльке не было неуютно, чтобы она не слишком зазнавалась, он ее немного поддразнивал и шутил. Правда, делал это очень мягко, стараясь ненароком не огорчить и не ранить.
Они встретились всего два раза, так получилось. А тот вечер, когда ходили в кино и шли пешком от площади Маяковского, был последним. Олег уезжал с родителями на машине в Крым, уезжал на месяц.
Юльке было тоскливо, но она старалась не выдать своего настроения и посильно участвовала в разговоре. Когда же Олег закончил свой рассказ о том, как готовился к экзаменам, они замолчали и до самого Юлькиного дома не проронили ни слова. Но именно это молчание, это тихое хождение среди многолюдной вечерней толпы запало, запомнилось более, чем все остальное. Юлька потом часто думала: что же в том их молчании было такого особенного? Однако объяснения не приходили, мысли мгновенно растекались, путались и рвались, а пространство вокруг нее начинало заполняться звуками и запахами того вечера, рука ее как-то сама собой начинала ощущать сухое тепло его ладони, осторожную силу пальцев. Становилось легко и тревожно.
Олег писал из Крыма веселые, милые письма. В каждом он непременно помещал одну-две забавные картинки, на которых присутствовала Юлька. Вот она скользит по волнам, вернее, идет по ним, едва касаясь воды, окруженная дельфинами и всякими рыбами, которые тянут к ней радостно-удивленные и счастливые рожи. На другой картинке Юлька являла собою солнце, а будущий следователь по особо важным делам грелся в испускаемых этим солнцем лучах. На последней странице письма картинка имела продолжение: солнце светило с прежней улыбкой, а под его лучами осталась лишь жалкая горсточка пепла и треснувшие от жара очки.
В письмах Олег неизменно интересовался, как у Юльки дела в магазине. О своей работе Юлька рассказала ему все очень подробно. Правда, сначала трусила и мучилась — сказать или нет? Было ужасно противно сознавать, что она стесняется своей профессии, опасается, что специальность продавца может уронить ее в глазах Олега. Однако ко всем опасениям примешивалось и другое — злость против любого, кто посмел бы неуважительно отнестись к ее работе, фыркнуть или косо взглянуть с высоты собственной привилегированной и многоуважаемой профессии, пусть даже будущей. Еще совсем недавно подобных чувств Юлька не испытывала, но теперь она кое-что знала о магазине и думала примерно так: «Если в каждом из них работает хоть одна Антонина Сергеевна, хоть одна Майя или Виктор Егорович, к их делу нельзя отнестись несерьезно».
Но злость злостью, а признаться Олегу в том, что она ученица продавца, было не так-то просто. «Пусть попробует что-нибудь такое сказать, — повторяла про себя Юлька. — Пусть только попробует что-нибудь такое подумать! Пусть! Никогда больше не встречусь, ни за что!» Возможно, Олег заметил ее смятение, да и трудно было не заметить, поскольку сведения и признания она выдавливала из себя с трудом. Во всяком случае, ни обидного сочувствия, ни тем более пренебрежительности Олег не проявил. С Юлькиных слов Олегу понравился Виктор Егорович, о котором он сказал:
