— Зачем ты мне это рассказала?
Он всё так же смотрел на картину Шишкина, но мне показалось, что вопрос этот его всё же волновал.
— Чтобы ты не потерял друзей, которым на тебя не плевать, как я когда-то, — хмыкнула я и пошла к себе.
Да, я сказала «друзей» во множественном числе. Почему? Потому что мне этот парнишка нравился, очень нравился — он явно многое пережил, но не сломался, а наоборот, боролся до самого конца, и это было достойно уважения. Я человек прямой и тем, кто меня бесит, сразу говорю: «Вали, пока в лоб не заехала кирпичом», — тем же, кто мне нравится, я сразу предлагаю дружбу. Нет, не вечную и не до гроба — просто товарищество, взаимовыручку и поддержку в сложных ситуациях, а также ржач над комедиями и походы в музей по выходным. И если человек меня разочаровывает, посылаю его, как и первую категорию граждан, а если он доказывает, что он верный друг и хороший человек — заношу в «белый список» и дорожу им, как бриллиантом из Короны Российской Империи. Потому что таких людей днем с огнем не сыскать. Этому меня научила та самая история, которую я только что поведала Франу…
Вернувшись к себе, я помыкалась над документацией и, плюнув на нее и на свою несобранность, почесала в душ. Горячая вода меня немного привела в чувство, и я, понежившись под душиком и мысленно сказав себе, что Дикобраз — дебил, и на него обращать внимания не стоит, а всё, что со мной случилось, уже в прошлом и не стоит из-за этого по новой впадать в бесполезную депрессию, выползла из ванны и пошлепала укладываться спать. Сплю я обычно не как Ленка — в черной ночнушке до пола, и не как Катюха — в спортивном костюме, а в бежевой шелковой пижамке с длинным рукавом и широкими штанами — удобно, практично и, ежели что, можно не стесняясь ломануться в коридор, не боясь засветить перед толпами любопытствующих свою филейную часть, однако в то же время это еще и довольно симпатично, и, я бы даже сказала, изысканно — пижамка-то шелковая, переливается и вообще не выглядит «по-мужицки», хоть на ней и нет рюшек, которые я терпеть не могу, но которые считаются безумно женственными. Ага, что женственнее: бордовое вечернее платье «в пол», но без рюшек, или платьишко с кружавчиками и юбкой-колокольчиком? То-то и оно! Последнее — детсад, а я дама взрослая, ага. Местами и временами…
Короче говоря, переодевшись, я отдалась на волю матраса, заныкавши свою бренную тушку под одеяло, и вырубила ночник, но сказать «Привет» Гипносу и Оле Лукойе мне не дали: в дверь один раз едва слышно стуканули.
— Кого там принесло? — проворчала я на полных децибелах. — Время видели вообще? Ничего, что уже девять вечера? Ладно, заходи, раз пришел, кто б ты ни был…
Встать я не соизволила, равно как и врубить лампочку — вот тот, кому не спится, пусть ее и врубает, а мне лень, да и светло еще в девять вечера летом. Дверь тихонько распахнулась, и на пороге обозначился совсем не ожидаемый мной дядя Игорь, а только что «обрадованный» полосканием мозга в моем исполнении парень в странной шапке.
— Чегой-то ты? — озадачилась я, от неожиданности аж на койке усевшись.
— Если ты спишь, Лягушонок лучше пойдет, — протянул Фран. — Мне не интересно, какого цвета у тебя белье.
— Постельное ты и так увидел, — хмыкнула я, зачем-то всё же зажигая ночник, стоявший на правой от койки тумбочке, — всё равно светло еще. А мое и не увидишь: я в пижаме сплю. Заходи, гостем будешь. Только не долго: мне вставать рано и через час я тебя точно пну баиньки.
— Ты совсем не женственна, — протянул Фран, заходя в комнату и бесшумно закрывая за собой дверь. — Что слова как у парня, что спишь в мужской одежде.
— О, а ты хотел увидеть меня в пеньюаре с рюшками, раз пришел после отбоя? — хохотнула я, ничуть не обидевшись на слова о том, что я на мужика похожа. На правду не обижаются — я бой-баба и горжусь этим.
— Нет, боюсь, подобного зрелища моя юная психика не выдержала бы, — заявил Фран, усаживаясь напротив меня в мое же собственное кресло. Оккупант, блин. — Но Лягушонок не думал, что парни так рано ложатся спать, они обычно более выносливые.
— А против ген не пойдешь, — ухмыльнулась я, усаживаясь у изголовья и опираясь спиной о подушки. — Пацанкой я могу быть только внешне, а на ДНК мои привычки не влияют. Я ж типа этот… «нЭжный цветок», ага. Так что мне можно и в семь лечь — кто что вякнет, ткну носом в паспорт свой. В графу «пол»!
— А женщине можно проявлять слабость? — съязвил парниша. — Это уже дискриминация парней…
— Не-а, — покачала головой я на полном серьезе, — слабыми никому нельзя быть. Но в то же время дама может себя немного побаловать не в ущерб другим, о как.
— А парень не может? — с пофигистичным видом вопросила эта белка-летяга. Да, я еще помню его полет, я не склеротик!
— Может, почему нет? Но ему лучше не палиться на таких вещах, как сон в семь вечера, а то другие гамадрилы, только что с пальмы слезшие и не понимающие, что у него меланхолия и решение себя порадовать внезапно взыграли, на него всем тыном наедут. Это же «не по-пацански», типа.
— Дискриминация.
