Хотя нет. Катюха права. Нечего распаляться из-за того, что некоторые особо тупые личности за базаром не следят. Он никто, и звать его никак. Он даже не из наших, так чего я тут панику поднимаю? Его предъявы никто бы не учел, если б что… Ладно, забью на это. Но хавчик он теперь будет готовить сам: за свои слова всегда надо нести ответственность. Не знаешь значения слова — не произноси его, а то вон, жаргон уже в обычную жизнь вошел плотно, все на нем шпрехают, а настоящего значения слов почти никто не знает. Идиотизм в высшей степени! Потому как, ежели «козлом» назвать блатного, перо получишь в бочельник так быстро, что охнуть не успеешь. Ну да ладно, это всё лирика. Тюремная, ага… Меня сейчас другое еще беспокоит. Парниша в шапке с Хеллоуина. С фига ли он на Катю обиделся? Нет, я понимаю: сама, помнится, в похожей ситуации глотку драла, как потерпевшая с «Титаника» на айсберг и капитана, но если он не вкурит в ситуацию, ему же хуже будет. Поговорить, что ли? А мне оно надо? Надо, Маня, надо, хоть и лень. Потому как иначе этот типчик устроит «веселую жизнь» сеструхе, да и сам будет злиться не по делу. Хотя Катька сильная, до безобразия сильная, и справится с чем угодно, что не раз доказывала, а вот летун наш аномальный… Кто ж его знает? Подсобить, что ль, по доброте душевной? Ух, я записалась в пацифисты и помощники ближнему? Убейте меня об стенку…
Я потянулась, зевнула, соскребла себя с койки и, вытащив ножи из дверцы шкафа, куда метала их всякий раз, впадая в пессимизм, убрала в ларец. Брякнув его на законное место, то бишь на тумбочку, я, с выражением вселенской муки на харе лица, поплелась налево. То бишь в крыло дома, оккупированное Катюхой и этими нахальными пришельцами. Так и тянет добавить «с Марса», учитывая их аномальный внешний вид… Хотя про Дикобраза я бы съязвила «с Венеры», но я ж за базаром, в отличие от него, слежу и потому говорить гадостей не буду. И думать тоже… В определенных пределах.
Прошлепав по темному коридору к комнате, на дверь которой моя сестра по имени Язва Моровая, Неизлечимая, налепила картинку с лягушкой, я трижды громко долбанулась и замерла на пороге. Тишина. Зашибись! Я что, зря перлась, и этого Земноводного Франкенштейна, убившего в себе эмоции, нет на месте? «Никого нет дома», что ли? Ладно, я не я, ежели не проверю…
Еще раз долбанувшись, я возвестила: «Я вхожу, если ты без трусов, прикройся», — и вломилась в комнату пофигиста с Лягухом на чайнике. Твою же ж лешего в загривок кочергой! Фран был здесь, причем одетый, даже в шапке, и восседал с ногами на койке, не сняв свои черные кожаные башмаки. Вот так бы и дала в лобешник с разворота!
— Чего не отвечаешь?! — возмутилась я и, захлопнув за собой дверь, внаглую проперлась в берлогу мсье Всея Апатия.
— Надеялся, что меня оставят в покое, — протянул парниша. Блин, не знаю почему, но меня прет на «хи-хи» с его манеры разговора. — Но, похоже, здесь, как и там, на желания Лягушонка никто внимания не обращает.
Я фыркнула, плюхнулась на койку Франа, скинув тапки, и уселась у изголовья, подтянув колени к груди, благо я была в брюках, а не в юбке. Скинув пиджак и зашвырнув его на кресло, я усмехнулась и заявила:
— А ты, брателло, если не хочешь, чтоб тебя трогали, не молчи об этом, а прямо говори. Вот ежели бы, когда я долбилась, ты б заорал: «Пошла на фиг, не сноси мне дверь, я в депрессии и не хочу зрить твою лыбящуюся харю!» — я бы развернулась и, обложив тебя трехэтажной конструкцией, характеризующей тебя как балбеса, прогоняющего милую добрую девушку, добра тебе желающую, свалила в туман. А раз ты, уникум ты наш, молчишь и ни фига не сопротивляешься, буду тебя пытать разговорами.
— И если Лягушонок сейчас скажет, что не хочет видеть твою улыбку и слышать весь твой словарный запас, на меня изливающийся, ты не уйдешь, потому что он не отбрыкался сразу? — безразлично вопросил парниша, но мне показалось, что ответ ему всё же интересен. Даже не знаю почему — на уровне интуиции, наверное, почуяла.
— Нет, братюня, теперь тебе меня не выпнуть, — хохотнула я. — Потому что разговор этот в первую очередь нужен не мне, а тебе.
— Это вряд ли, мне вообще ничего не нужно, — протянул Фран, усаживаясь рядом со мной и тоже опираясь спиной об изголовье койко-места. Похоже, он смирился с судьбой в виде меня. Молодец — верным курсом идет товарищ!
— Что, даже хавчик, воздух и одежка? — съязвила я и уставилась в упор на парня, упрямо глазевшего на стену напротив, а вернее, на пейзаж «Лес перед грозой» кисти Шишкина, к ней прибитый.
— Ничего бы не имел против их исчезновения, — заявил Фран, и я нахмурилась. Мне показалось, что вот сейчас он абсолютно не шутит, а слабаков я не любила. Впрочем, он слабаком и не выглядел, потому я и пришла с ним лясы точить. Но вот это его заявление… Он что, помереть хочет? Ленка, и то никогда такого не заявляла.
— Сдаваться — удел слабаков, — процедила я.
