Я замерла и ткнулась лбом в грудь мечника. Бесполезно. Это не весело, не смешно и ни капли не помогает… Руки мои повисли безвольными плетьми, а на глаза навернулись слезы, но я не могла разрыдаться — чисто физически не могла, потому что безразличие поглощало боль, преобразуя ее в монотонную беспросветную депрессию, а паника заставляла дрожать всем телом, но и отойти от мечника я была не в состоянии: ноги не двигались. Темнота накатывала волнами, скрывая черную рубашку из видимости и принося тишину и одиночество, а затем снова развеиваясь, и так снова и снова, по замкнутому кругу. Накатили апатия и сонливость, тоска и глухая, ноющая боль в груди. Хотелось забыться и никогда больше не открывать глаз, не делать вдох, не произносить ни слова, а главное, не бояться… Просто лежать, не шевелясь, а потом… И вдруг мне на спину легла теплая ладонь, и меня прижали к сильной груди.
— Дура ты, — тихо и как-то устало сказал Скуало. — Я не собирался тебе боль причинять. И издеваться не собирался. Просто теорию выдвинул. Кто же знал, что ты так психанешь? И что плохого в том, что я из твоей истерики сделал выводы? Это поможет в будущем не наступать на те же грабли и не ляпнуть снова то, что доведет тебя до такого состояния. Какого чёрта ты распсиховалась? Не хотел я тебя унизить и оскорбить. Какой в этом смысл?
Я шумно выдохнула и осела на пол. И правда, какой смысл? Я опять поддалась эмоциям, опять накрутила себя… Но я не верю людям. От них одни проблемы. Потому я всегда одна, потому мне никто не нужен. Я даже к сестрам привязана лишь относительно: они важны для меня, но я смогу прожить и без них, как бы странно это ни звучало. Одиночество — это лучшее из состояний. Только когда ты один, ты можешь самосовершенствоваться, не оглядываясь на других, можешь стремиться к познанию непознанного, и никто не отвлекает, не мешает, не заставляет смотреть на мир его глазами. Да, я выделяюсь среди других полным их неприятием, ну и что? В детстве заставить меня пойти в место скопления народа вообще было невозможно, и не только из-за фобии. Я просто не люблю людей. Я просто не люблю, когда на меня смотрят, что-то мне говорят, заставляют что-то делать… Все всегда смеялись над тем, что мои движения угловаты и судорожны, почему? Потому что я отличаюсь. Но я не хочу меняться, меня всё устраивает, а смех их лишь показывает их глупость, до которой мне нет дела. Главное, чтобы я не была идиоткой. Главное, чтобы я была довольна собой. Но я не довольна — мне еще многое надо изменить… Потому я и углубилась в изучение психологии. Но люди не смогут изменить меня — только я сама. И я меняюсь. Понемногу, потихоньку, я иду к своему идеалу — избавляюсь от фобий. Ну и что, что мне его не достигнуть? Всё равно всё заканчивается смертью. Так какой смысл считать, что надо завершить все дела, что это — святая обязанность смертного? Я не понимаю людей. Не понимаю их стремлений и ожиданий. Не понимаю глупых слов «любовь», «дружба», «вера» и «надежда». Потому что я не верю людям, не надеюсь на лучшее, не хочу быть любима и любить и не ищу друзей. Впрочем, я и впрямь привязалась к человеку, который смеется на грани так же, как я. Он похож на меня, и потому я рискнула поверить ему. Если он и причинит мне боль, я посмеюсь вместе с ним. Потому что сумею его простить. Нельзя прощать только одно существо на этом свете. Себя. Потому что лишь за себя я несу ответственность. Остальные мне не интересны, и я не отвечаю за них, а потому их можно простить. Но не себя. И если Бельфегор причинит мне боль, я прощу его, и он останется моим другом. Потому что он понимает, каково это — смеяться на могиле и ненавидеть толпу. Но он другой, и это заставляет пытаться его разгадать, хотя обычно мне на людей плевать. И я прощу его, если он меня уничтожит. Прощу, как и Скуало сейчас, потому что он лишь человек, а людям свойственно ошибаться. Он ошибся, признал ошибку, и больше это всё не имеет значения. Я просто хочу спать, и всё. Терпеть не могу подобные срывы. Они мне не свойственны. Слишком много эмоций. Это выматывает… Нет сил… Уже нет…
Я не заметила, как легла прямо на пол и, свернувшись клубком, закрыла глаза. Паника постепенно отступала, ведь я всё же сумела с ней справиться, и оставались только мрак перед моими закрытыми глазами, безразличие ко всему и звенящая тишина. Одинокая темнота — это так прекрасно… Но меня вдруг подняли и переложили на кровать. Я даже не подумала открыть глаза и посмотреть на «благодетеля» — мне хотелось остаться одной и не видеть никого вообще. А над ухом вдруг раздался тихий мужской голос:
— Не думал, что это так тебя заденет. Ты… ты интересный человек, так что не хотелось бы, чтобы ты отказалась со мной сотрудничать.
— Плевать, — пробормотала я, устраиваясь на правом боку и поджимая колени к груди. — Я уже тебя простила. Забудь. Это всё бред, не имеющий значения.
— Ты и правда нечто, — усмехнулся мечник и добавил: — Хотелось бы, чтобы ты поверила: я не причиню тебе боль.
«Я никому не верю», — промелькнуло у меня в голове и я, зевнув, пробормотала:
