— Знаешь, если ты сумеешь преодолеть эту боль, вынести ее, ты увидишь того, кто не предаст. Он улыбнется и поднимет к небесам. Ты будешь счастлива. Ты будешь летать. Потому что полет — это победа, а победа — это счастье. Ты победишь жизнь и тех, кто тебя унижает. Ты умрешь, но станешь счастливой. Лететь — это прекрасно!
Усмешки. Ненависть. Боль. Сжатые кулаки, впивающиеся в кожу ногти и срывающиеся на пол с тонких пальцев багряные капли. Спина, исполосованная багровыми росчерками неумелого художника-абстракциониста, который решил поэкспериментировать и написал картину кровью… Человеческой кровью.
— Знаешь, затем колесо Сансары снова закружится, и тебя отберут из рук этого существа. И снова отдадут людям. И они вновь будут унижать тебя, потому что это в их природе. Но ты снова сможешь уйти. Уйти к тому, кто не предаст. К тому, кому ты сможешь поверить. К тому, кто будет думать, как ты. К тому, кто будет понимать тебя. К тому, кто будет любить полет победы смерти над жизнью, как ты. Потому что он почти идеален. И с ним тебе будет хорошо. Но не с человеком. Ведь все люди лгут.
Деревянный пол, холодный воздух, черное небо над камерой пыток. И закушенная до крови губа. Не для того, чтобы не закричать. Для того, чтобы отрезвить себя дополнительной болью. Отрезвить и не поддаться лживым уговорам. Ведь…
«Я хочу умереть!»
— Знаешь, надо не так много сделать, чтобы стать счастливой. Разочароваться в людях, почувствовать боль, встретить почти идеал и улыбнуться ему. Рассмеяться вместе с ним над никчемной жизнью. Это ли не победа? Ведь победа — это полет. Это сладко. Это пьянит. Это дает силы.
Свист, черной змеей рассекающий воздух, и вспышки боли, ставшей монотонной и бесполезной. Ненужной. Губы уже не закушены. Руки не впиваются ногтями в ладони. А в глазах застыло безразличие. Потому что…
«Я умру».
— Знаешь, надо лишь сделать шаг. Лишь быть смелой. И тогда станет весело, хорошо, легко. Полет подарит счастье! Надо лишь победить саму себя. Только так и никак иначе, потому что твой главный враг — ты сама.
— Сама, — прошептали искусанные в кровь губы девочки, и ее родители переглянулись. Одинаковые усмешки расползлись на их лицах. Усмешки ученых, стоящих на пороге гениального открытия.
— Да. Сама.
Хлыст последний раз рассек воздух, последним шрамом наградил худую, с выпирающими ребрами спину, и последняя багровая капля сорвалась с бледной кожи вниз. Во мрак.
Мужчина и женщина вышли из амбара, и брюнет положил на пол рядом с дверью нож. Маленький перочинный нож. Острый.
Они бесшумно закрыли дверь амбара, и за ней раздался звонкий голос женщины, сопровождаемый скрежетом засова:
— Ты, шизофреничка! Ты нам не дочь! Ты не достойна ею быть!
— Мы никогда не полюбим тебя. Это всё никогда не прекратится. Тебя не за что любить, тебя никто не полюбит, — добавил мужской, чуть хрипловатый, но явно довольный происходящим.
— Тебя никто не примет. Никогда.
— Ты никому не нужна. Никому на всем свете.
Голоса смолкли, а затем в ночи послышался приглушенный разговор удалявшейся семейной пары.
— Дорогой, думаю, она готова. Жаль, мы только год назад додумались довести ее до суицида. Если бы раньше это сделали, всё проще было бы.
— Согласен, дорогая. Она просто никчемное существо, она нам не дочь. Вот пусть и берет грех на душу. Если мы ее убьем, нас посадят. А так никому не будет дела до суицида какой-то шизофренички. Если что, придется слегка раскошелиться, чтобы не возбудили дело по поводу «доведения до самоубийства». Но не хотелось бы — такие дела вообще редко заводят.
— Да, и Лена должна сделать это побыстрее.
— У меня есть запасной план, если не сделает. Мы заплатим психиатрам, и они превратят ее в растение химикатами. А затем мы отправим ее с глаз долой. В заведение для ей подобных.
— Но лучше бы она умерла. А то деловые партнеры вечно спрашивают: «Где ваша младшенькая?» Лучше бы ее не было.
— Но на ее смерти можно будет сыграть. Заработать сочувствие коллег и неплохие скидки, а то и новые контракты.
— Дорогой, ты столь прагматичен.
— Скорее, я просто очень заботлив. Наше детище, наша ферма, не должна пострадать. Она должна расцвести!
— И мы ее к этому приведем.
— «Мы»?.. — в голосе мужчины засквозила злоба. — О нет. «Я». А ты лишь шавка у моих ног! Ты живешь для меня! Или мне выпороть тебя, как ту тварь?! А может, похлеще? Я ее щажу, чтобы не убить, а тебя, может, выпороть со всей силы?!
— Нет-нет, дорогой, — в голосе женщины отчетливо была слышна паника. Она пятилась, но не могла отвести взгляд от полных немой ярости глаз супруга. — Я оговорилась. Я такая дура. Прости меня, такого не повторится…
— То-то же, — усмехнулся мужчина. — Но за всё надо платить.
