Он медленно отстранился и снова уставился мне прямо в глаза, а его дыхание замирало на моих губах. Я поморщилась, а Мукуро лишь загадочно усмехнулся, провел кончиками пальцев по моей щеке, явно издеваясь и наслаждаясь собственным превосходством, и резко отошел. Стоило лишь ему выйти в коридор, как иллюзии исчезли, и я, как отклонялась назад, так и врезалась в утятницу, опрокинув ее и впилившись спиной в конфорку. Почувствовав боль от огня, я кинулась вперед и рухнула на пол спиной: так советуют тушить себя, несчастного, в кино, а ничего лучше мне в голову, к сожалению, не пришло. И в этот момент на кухню зашел иллюзионист. Опять. Но на этот раз совсем другой, и это несколько спасло мои нервы: вернись сюда герр Ананас, я бы возжелала лишь одного — его немедленной встречи с Хибари-саном…
С пофигистичным видом Фран прошествовал ко мне, елозившей по полу спиной, и уселся на корточки. Безразлично на меня воззрившись, парень выдал:
— Лягушонок всё видел и слышал. Ты странная. Но он прав. Ты знаешь, что не справишься с его иллюзиями, но борешься с ним. Так что помогу, пожалуй.
Я ошизело уставилась на того, кому на всех было якобы начхать, но кто самолично предложил мне помощь, и, замерев, благо огонь явно был затушен (а, может, и вообще не загорался на моей футболке, что скорее всего), вопросила:
— У меня слуховые глюки, или ты реально мне помощь предложил?
— Могу и не оказывать, — пожал плечами Фран, глядя мне в глаза так отрешенно, словно его здесь и не было вовсе, и мне почему-то вдруг стало очень больно. Не за себя — за него. Как же надо было над человеком издеваться, чтобы довести до такого состояния? Даже в Ленкиных глазах жизнь тлеет, а в его — отрешенность, холод и боль. А еще самое настоящее безразличие пустоты. И это страшно.
— Нет, — улыбнулась я тепло, — спасибо, что решил помочь, я не буду отказываться.
Фран кивнул и встал, протягивая мне руку. Я коснулась пальцами его ладони, такой ледяной, словно он час держал руки в проруби, и встала, правда, не опираясь на худючего, как тростинка, иллюзиониста. Он прошествовал к аптечке, висевшей на стене, а я выключила газ на плите и, игнорируя боль в спине, начала сгребать капусту обратно в утятницу, благо, рухнула она не на пол, а на дальние конфорки. Закончив с этим, я подошла к парню, набравшему в миску холодной воды и доставшему марлю из аптечки, и вопросила:
— Думаешь, мне стоит сейчас обработать ожог? Там же ничего серьезного — потерпит до обеда, а то кто за ним присмотрит?
— Ты, — апатично ответил тот, — а Лягушонок обработает спину.
— Чего? — опешила я. Чего это сегодня всех тянет меня полапать? Непорядок!
— Ожог на пояснице, ничего страшного, — безразлично ответил Франя, глядя мне прямо в глаза. — Или ты стесняешься? Или тебе есть что скрывать? Или ты просто не была рядом с мужчиной?
Так и подмывало сказать: «Где тут мужчина? Я вижу только мальчика». Язвительность — это моя защитная реакция, ага. Вот только серьезность и пустота в глазах парня не давали обозвать его ребенком. Потому что он им не был… Но меня настораживало кое-что. Почему Фран, который, помнится, не страдал замашками Принца и в третьем лице о себе не говорил, постоянно звал себя «Лягушонком»? Почему он не говорил «я»? Что-то тут не чисто… Да с ним вообще всё «не чисто», право слово!
Я закатила глаза и, повернувшись к нему спиной, приподняла футболку. Благо рана находилась чуть выше пояса, и комбинезон ее не закрывал. Хотя, может, если бы «поджарился» именно комбинезон, до спины моей «готовка» так и не дошла бы… Но «если бы да кабы — выросли бы во рту грибы», и мне приходилось стоять с задранной футболкой перед новоявленным лекарем недоучкой.
— В нашем полку прибыло, Фран, — усмехнулась я, как только марля, смоченная ледяной водой, коснулась моей спины.
— Лягушонок сам по себе, — ответил иллюзионист безразлично.
— Ага, — кивнула я, — только ты сейчас начинающий медик без диплома. Прямо как я. Так что — с пополнением наши стройные ряды.
— Ряды? — протянул парень, отлепляя марлю, снова охлаждая ее в миске с водой и осторожно прикладывая к моей спине. — Множественное число неуместно в данном случае. Или тебя много?
— Не-а, я была одна, — пожала плечами я. — На ферме — точно. Но теперь нас двое, а двое — это уже толпа.
— Потому лучше быть одному. Не люблю толпы — слишком шумно, — разоткровенничался временный Айболит.
— Ну, я толпа тихая. Обычно. Как зрители на балете в Большом театре, — усмехнулась я, грустно глядя в пол. По моей спине бежали ледяные капли и скатывались вниз, за линию пояса комбинезона. Было холодно, мокро и вообще противно, но жаловаться, когда тебе помогают, — дело неблагодарное, и я мужественно терпела превращение меня, несчастной, в амфибию. Фран еще пару раз смачивал марлю, а затем смилостивился и, зашвырнув ее в миску, вопросил:
— Чем смазать?
