Рыдания прервали его голос. Клоринда на мгновение прикрыла глаза, словно от нее требовалось неимоверное усилие, чтобы держать их открытыми. Потом ее веки снова приподнялись.
– Это не важно, Танкред… Так лучше…
– Нет, как ты можешь так говорить?
– Потому что… я снова счастлива, любовь моя… Я опять увидела тебя… в последний раз… И теперь я знаю, что ты меня еще любишь…
– Я никогда не переставал любить тебя…
– Я знаю… Я была тебя недостойна…
Голос Танкреда сорвался:
– Не говори так…
– Я любила тебя… как никто никогда никого не полюбит…
Внезапно Танкред услышал тревожный сигнал критических жизненных показателей. Экзоскелет Клоринды больше не может поддерживать минимальный уровень жизненных функций.
– Нет… – еле слышно пробормотал Танкред.
Тревожный сигнал стал пронзительным.
– Не… забывай меня… – выдохнула она. Сигнал тревоги смолк.
Клоринды не стало.
Танкреда словно разрывало изнутри, сверхъестественная сила сжимала сердце. Он завопил. Крик боли был так ужасен, так громок и страшен, что прекратилось сражение вокруг. Все взгляды обратились на человека, который выл от невообразимой боли, какую не могла причинить ни одна физическая рана.
Именно в это мгновение небеса прорезала ослепительная молния. Молния, за которой не последовало раскатов грома. Бо́льшая часть сражающихся в удивлении прекратила бой, все подняли головы к исполинскому полотну, разворачивающемуся над Новым Иерусалимом. Сперва возник один титан стометровой высоты, потом второй.
Первый сидел на троне размером с кафедральный собор, который казался расположенным прямо на краю лагеря крестоносцев, второй стоял перед ним на коленях, почти на другом краю плато.
И тут Урбан IX начал говорить.
Овладевшее мной крайнее возбуждение достигло такого пароксизма, что я испугался, как бы не сдало сердце.
– Сработало, – прерывисто дыша, прошептал Паскаль. – Господи, сработало…
Я не знал, бьется ли его сердце о ребра с той же силой, как мое, но его состояние выдавал дрожащий голос. Мы все сгрудились перед видеопанелями пульта в Котелке, Колен по-прежнему сидел за клавиатурой. Изображения с камер наблюдения в Новом Иерусалиме, как и с «Вейнеров» крестоносцев на равнине, показывали одно и то же: ISM-3n прекрасно справился с задачей, он проецировал нашу голографическую запись в воздухе над полем боя.
Запрограммировать взлом, чтобы взять под контроль проектор, было плевым делом. Предполагаю, что создателям систем безопасности просто в голову не приходило, что кому-то может понадобиться залезть в эту машину. Меня скорее тревожила бомбардировка крыши Генштаба язе’эрами: при всей ее необходимости, осуществить такую операцию было крайне сложно. На данный момент я еще не знал, сколько летунов погибло при пересечении защитного периметра Нового Иерусалима; в любом случае некоторым удалось добраться до цели и сбросить гранаты.
Теперь оставалось только надеяться, что осколки свода не вывели из строя сам ISM-3n: без него все остальное теряло смысл. По словам Колена, в верхней части аппарата находится огромная линза, толщина которой вполне может противостоять падению обломков, а ее выпуклость не даст им скопиться. И он явно не ошибся.
От огромного облегчения я несколько раз крепко хлопнул его по спине, пока на экранах пульта мы наблюдали за результатом наших подвигов.
– Поверить не могу, что картинка получилась такой большой! – со смехом воскликнул Сильвио. –
– Нет-нет, ничего общего с волшебством, – совершенно серьезно возразил Колен, довольный, что может продемонстрировать свою компетентность в данной области. – На этот раз голограммный цилиндр проецирует на полной мощности, в отличие от ретрансляции обращения папы сразу после высадки. В тот момент передача шла через промежуточное звено, и картинка значительно пострадала. Ничего общего с тем, что сегодня.
– Вот уж точно, ничего общего с сегодняшним! – подхватил Паскаль. – Вряд ли папа мог предположить, что миллионы крестоносцев услышат то, что он сейчас говорит!
– Точно, – кивнул я. – И до чего жаль, что меня там нет, чтобы увидеть все своими глазами!
Урбан был в ярости. Складки его белоснежного одеяния вздрагивали всякий раз, когда он хлопал ладонью по бархатному подлокотнику кресла. Его лицо, носившее следы тридцатидевятилетнего жесткого и непримиримого понтификата, казалось еще старее от гнева. Синих глаз почти не было видно.
