Объяснения Голландца подняли невидимый занавес, и Ёршу открылась истинная суть мира. Он вспомнил платформу, хвост поезда, график роста температуры. Без Черепа и Кости он мог не услышать зов. Он считал их врагами, побежал к желтому краю платформы, как следует пнул двери, и они открылись. Разве это был не знак? Сев в поезд, он тут же стал возвеличенным, благословленным, освященным. Он скользнул в туннель, как штепсель в розетку, и туннель отдал ему все.
— Температура не повышается. Больше не повышается, — объявил Ёрш и показал на живот. — Там ничего нет! Я занимался сексом.
— Ты занимался сексом? — удивленно переспросил Голландец.
— Да, — кивнул Ёрш. — Зов велел освободить то, что живет внутри меня. Он назвал это особым пожертвованием. Я принес жертву сегодня утром. Внутри меня жил мир, а я жил внутри…
— Господи Иисусе! — воскликнул Голландец и запрокинул голову. — Малыш, кого интересует, что живет внутри тебя?
С рельсов донесся жалобный плач — или гневный вопль. Когда поезд проезжал Восемьдесят шестую улицу, Ёрш сжал один кулак, когда Семьдесят седьмую — сразу оба.
— Говори правду! — потребовал Ёрш. — Ты ведь врешь! — Голос звучал не громче жалобного плача рельсов, но слова с отчаянной решимостью рвались из горла. — Говори правду, Голландец! Когда я сидел в обгоревшей машине с проколотыми колесами, мимо прошла женщина. Она сказала, что в баке кончился бензин, и он действительно кончился. Она назвала меня песиком и привела в пятиугольную комнату.
— Этого недостаточно! — объявил Голландец, едва шевеля губами. — Недостаточно! — Самое обычное слово прозвучало как приговор, как колокольный звон в мертвом воздухе.
— Нет, достаточно, — осторожно возразил Ёрш. — Я переспал с ней, а потом… потом, когда очнулся, на улице было холодно.
— Сейчас шесть часов утра, — не открывая рта, напомнил Голландец. — Уильям, ты ничего не остановил.
— Я и не хотел ничего останавливать! — крикнул Ёрш. — Только игры с температурой. Не хотел, чтобы вокруг теплело, и гибели мира тоже не хотел!
— Процесс необратим, — проговорил Голландец, резко опустил голову, и его лицо смягчилось и погрустнело. — Это очень неприятно.
— Да, неприятно, — кивнул Ёрш и судорожно глотнул, — даже мучительно. Но возможно…
— Нет, невозможно, — перебил Голландец. — Однажды твое тело это поймет, и ты умрешь.
Голландец начал съеживаться. Он становился все меньше и меньше, потом лег на бок и замурлыкал себе под нос. «Он умирает или просто засыпает?» — гадал Ёрш. Поезд подкатил к Сорок второй улице, прозвучало ля-до, но в вагон никто не сел.
— Это неправда! — твердо сказал Ёрш. — Я не согласен!
Поезд судорожно дернулся вперед, и рельсы шестого маршрута поцеловались с рельсами экспресса. Жалобный плач растекся по салону, как туман или краска, или начальный аккорд оперы. Ёрш шагнул к дверям, взглянул на рельсы и увидел между ними сверкающую ленту реки, название которой давным-давно забыл. Мимо пронесся экспресс, у каждого окна сидели пассажиры, и ни один из них не умирал. «Я не согласен! — беззвучно повторил Ёрш. — Это вполне возможно!» Впервые с тех пор, как мир не погиб, он подумал о доме Виолет и поездах, которые его туда доставят.
— Это вполне возможно, — пробормотал Ёрш. — На Бликер-стрит пересяду на маршрут F. — Он наклонился сообщить об этом Голландцу, но тот уже съежился до размеров квитанции. Поезд без остановки промчался мимо Двадцать третьей улицы. На платформе люди закатывали глаза, дрожали и гримасничали. Они кричали, смеялись и скидывали одежду.
Голландец вышел на Юнион-сквер, точнее, скользнул на пол, оглянулся и мышью шмыгнул к дверям. «Он не умер, — подумал Ёрш, — не умер, и это вполне возможно». Он сел на скамью и, повернувшись к окну, посмотрел вслед Голландцу. Жалобный плач стих, и в сердце Ёрша затеплилась надежда. Толпа на платформе немного удивила, но он напомнил себе, что уже шесть часов. Шесть часов… Скоро должна проснуться Виолет, если, конечно, он не ошибается в подсчетах и если она не умерла. Или она вообще не ложилась… Ёрш представил, как Виолет суетится на кухоньке, пассируя лук и чеснок. Волосы стоят дыбом, лицо белее мела, но тут ничего страшного нет: по утрам она всегда бледная.
— На Фултон-стрит пересяду на маршрут С, который идет из центра, и проеду шесть станций, — вслух проговорил Ёрш. — Вот и все, ничего невозможного.
