Три дня назад, как раз в среду поутру, и доложили начальнику лагеря Храпову о том, что исчезли пятеро заключенных. Храпов — человек нервный и отчаянный матерщинник — слова не сказал, и это напугало подчиненных больше всего. Храпов завтракал, собираясь отправиться на осмотр хозяйства. К появлению вестника о недобром отнесся, как уже было сказано, странно. Слушая гонца, поощрял его короткими и энергичными кивками головы, не произнеся ни звука, поднялся из-за стола, как был — в гимнастерке, но еще без ремня, конечно, — так же молча вышел из комнаты, из здания, двинулся вперед, даже не догадываясь, где это самое «вперед» находится. Сделав несколько шагов, повернулся, и сопровождающие поняли, что пора бы указать направление движения хотя бы в самом общем виде. Указали.
Отряд стоял на поверке, и лица у всех, включая конвоиров, были бледно-голубые. Храпову захотелось лечь и закрыть глаза, чтобы не видеть и не осознавать происходящего, и только тут он понял, что погода с утра еще не начала баловать, и снег скрипит под ногами, категорически не желая поддаваться давлению подошв и обстоятельств.
В этот момент сзади и налетел Мустафин, принесший полушубок, шапку и рукавицы. Вот, умный татарин, не то, что свои, славяне. Понял, что в помещение начальник лагеря вернется не скоро, а руки у него на мороз слабоваты. Ноги еще куда ни шло, а руки в перчатках буквально за минуты промерзают, почему и носил Храпов меховые варежки на случай длительного пребывания на морозе.
Правда, на этот раз и не замерзли бы руки, потому что сразу, услышав, что исчезло четверо заключенных, Храпов будто перестал существовать и воспринимать все окружающее. Потом обнаружилось, что есть и пятый. Ну, вали все в кучу да грузи на Храпова.
Докладывая наверх, наслушался, конечно, криков, матерков, обещаний всех кар и пожелание искать себе место прямо в своем же лагере, но это дело привычное, повседневное, в чем-то даже успокаивающее.
Ближе к вечеру прибыл проверяющий из областного центра, который больше был озабочен тем, как бы свое место и задницу прикрыть. А для этого необходимо прикрыть то же самое и для вышестоящих товарищей, чтобы и они за него слово сказали в нужный момент. В общем, человек свой, и разговор был серьезный, обстоятельный. От идеи задним числом писать разные там рапорты и другого рода документы товарищ из областного центра Храпова отговорил: кто же этому поверит, чудак человек! Ты быстрее тут свое следствие организуй, да подумай, чем будешь оправдывать отсутствие розыскных мероприятий? Розыск-то ты не организовал?
Так, где его организовывать, встал было на дыбы Храпов, но был сразу осажен: твоя обязанность, и даже не отвертеться! Подумаем, как быть, что говорить, для того и прислан, проворным шепотком сообщил товарищ из областного аппарата.
На следующий день ближе к обеду приехал и представитель наркомата. Было ему, на взгляд, лет под семьдесят, двигался он степенно, будто из «бывших», каких в лагере было несколько штук, и при каждом удобном случае сообщал, что служить начинал еще вместе с Дзержинским, а сюда отправлен специальным самолетом, и получалось, по его словам, что две тысячи километров самолет пролетел только из-за него, московского визитера.
Ну, эту сказку товарищ из области объяснил Храпову при первой возможности: самолет этот ожидался завтра, в пятницу, но, видимо, решили дело ускорить, чтобы время не терять.
— В твоем положении, честно говоря, это мало что изменит. Тебе надо как можно скорее найти ответ: куда и как они подевались? — посоветовал он Храпову и настроения тому не улучшил.
Храпов и так места себе не находил. Больше всего пугало, что не было никаких новостей. Ни от кого! Ни оперативники, ни стукачи, ни персонал, так или иначе контактирующий с заключенными, ничего сообщить не могли, значит, ничего и не знали.
И, хотя Храпов в чудеса не верил, чудо имело место быть!
И продолжалось это до понедельника. Товарищи — и из области, и из Москвы — в субботу вечером уехали в область, сказав, что на совещание. Как дети, честное слово: ну какое совещание без него, Храпова!
Понятно, что уехали копать ему могилу.
Смешно не смешно, а это успокоило. Ну, чего волноваться, если вопрос уже решен.
В воскресенье работал бодро, с огоньком, стараясь хоть чуть-чуть продвинуться в поисках пути бегства, но результата так и не было.
А в понедельник утром — да какое там «утром», часа в четыре ночи — разбудили.
Спал в такой момент Храпов в своем кабинете и, пока поднимался, накидывал сапоги, слышал доносившийся из крохотной приемной незнакомый голос. Храпов сначала и не подумал, куда можно звонить из его приемной, но, едва крикнул «входите», затрещал телефонный аппарат на его столе.
Говорил начальник областного управления:
— Там к тебе прибыл товарищ Селянин, так что прими его со всем твоим стремлением к сотрудничеству, — и положил трубку.
Селянин, стоявший у дверей, пока Храпов выслушивал распоряжение начальника, дверь закрыл, подошел, протянул руку:
— Старший лейтенант Селянин Василий, — оглядел Храпова. — Тебе лет тридцать, а?
