После молчания Герасим Зарембо сказал извиняющимся тоном:
— Ну, ты это… Мы ведь не знали…
— Да, ладно, чего там, — кивнул Евпрахов.
Операция, задуманная Кольчугиным, была реализована на удивление спокойно и без потерь. Нельзя, конечно, сказать, что полицаи все сплошь испугались и сидели тихо как мыши.
И дорога к расположению отряда оказалась точно такой, как предрекал Евпрахов.
Миронов и Зарембо двинулись вместе с блатными и Маштаковым, опасаясь, как бы кто-то из недавних зэков не сказал пару ласковых энкавэдэшнику (ясно ведь было, какого ведомства их новый товарищ).
Однако, как ни удивительно, уголовники к раненому Маштакову относились спокойно, может быть, даже бережно, стараясь при любой возможности хоть чем-то помочь ему. Дело мог испортить сам сержант, который категорически не хотел ездить на чужой шее:
— Это же… эксплуатация и унижение человеческого достоинства, товарищ, — доверительно возразил он на ухо Миронову. — Я же коммунист, как ни крути.
Миронову вести политзанятие было некогда, и он говорил вещи, которые самому ему, конечно, были противны:
— Ты, товарищ Маштаков, со своей, извини, так сказать, ногой нас всех будешь задерживать, — сказал он точно так же тихо ему одному. — А теперь быстро сообрази, сколько времени немцам понадобится, чтобы погоню организовать?
Маштаков думал недолго и с матерками согласился.
Правда, делая вид, что разговаривает сам с собой, долго ворчал.
Впрочем, на его самобичевание обратили внимание лишь раз. Уголовник по кличке Грифель, на котором в тот момент «ехал» сержант, услышав очередную самоиронию сержанта, не выдержал и сказал:
— Слышь… Я вот, например, на цыгана здорово смахиваю.
Маштаков от неожиданности долго молчал, вглядываясь в затылок Грифеля, потом недоуменно спросил:
— И что теперь, если смахиваешь?
Грифель обрадованно ухватился за эти слова и продолжил:
— А то, что у каждого свои особенности, и хвастаться тут нечем!
Маштаков изумился:
— «Хвастаться»? Это, значит, я хвастаюсь своим ранением?
И снова Грифель упорно продолжал гнуть свою линию:
— Ну, а как?! Ты же только об этом и говоришь!
Маштаков обиделся и хотел что-то ответить, но тут уж Миронов вмешался:
— Ладно, хватит! Не завидуйте. Кого еще не ранило, продолжайте надеяться.
Таким мрачным юмором и закончился разговор.
Маштаков о ранении больше ни слова не сказал.
Зато уж, оказавшись в расположении лагеря, сразу же стал вспоминать дорогу к бункеру, то и дело советуясь с Герасимом Зарембо и партизанами, которых тот к нему приводил. Да и дед Рыгор, тот самый, который и привел отряд в Пущу еще в августе сорок первого, почти все время был рядом и помогал, чем мог. Он даже сходил тайком к тому самому приятелю, которого навестил в самом начале их пребывания тут.
Именно тайком, за что его и отругал нещадно командир Миронов, а потом, уже матерками, и Герасим Зарембо.
На четвертый день после того, как Маштаков оказался в отряде, Миронов вызвал к себе его, Зарембо и Евпрахова.
— Ночью пришел связной. Никаких новостей о Кольчугине.
Закурил.
— Это, конечно, плохо, но является фактом. Считаю, что сидеть и ждать нам некогда.
Еще помолчал.
— Прошу высказываться.
Евпрахов и Маштаков переглянулись. Евпрахов сказал:
— Герасим, ты говори. Мы сюда пришли, чтобы дело делать, а вы тут. Вам ведь еще долго тут оставаться.
Герасим кивнул и повернулся к Миронову, и тот завершил совещание:
— Значит, план у нас такой, товарищи!
Зайенгер спал плохо, потому что весь день прошел совсем не так, как он планировал.
Лейтенант уже начал понимать скрытые мотивы поведения Кольчугина и наметил несколько вопросов, когда вдруг был полностью обезоружен его вопросом.
Он только начал ломать голову в поисках ответа на вопрос «что происходит и откуда этот Кольчугин знает его?», когда зазвонил телефон.
Следователь, все так же сидевший за столом, снял трубку:
— Да!
Пауза.
— Да!
Протянул трубку Лухвитцу:
— Это вас, майор!
Лухвитцу невидимый собеседник тоже не позволил быть более многословным:
— Лухвитц!
Пауза:
— Да!
Пауза:
— Да!
Потом сказал, обращаясь ко всем:
— Допрос прерывается! Скоро вернусь!
И вышел.
Ожидание длилось недолго.
Лухвитц распахнул дверь, шагнул в помещение, и видно было, что спокойствие дается ему нелегко.
Вернулся к двери, взялся за ручку.
Кивнул в сторону следователя:
— Вы на сегодня свободны, все распоряжения получите позже.
Следователь поднялся и двинулся к двери, а Лухвитц обратился к своему спутнику:
— Вам придется посидеть в вашей комнате, синьор!
И, когда тот вышел, любезно поклонившись на прощание, сказал Зайенгеру:
— Этот Артемио не так прост, — повернулся к Лухвитцу, — и, кстати, я не уверен, что он русский. Впрочем, не удивлюсь, если он работает на разных хозяев.
Лухвитц после его ухода вздохнул:
— У испанцев свои представления обо всем, включая большевиков.
Потом уселся напротив Зайенгера:
— Я планировал все совершенно иначе.
И видно было, что признается нехотя, вынужденно.
Пояснил:
