Под окном послышались сопение и возня.
– Что говорит-то?
– Отпирается.
Старый барин прошелся взад-вперёд, скрипя сапогами и паркетом, и снова повторил вопрос. Пленник замялся, потом пространно объяснил на хорошем французском, что он на самом деле никакой не француз, потому и не может ответить на все эти вопросы.
– Ну, что там? – послышался шёпот из-под окна.
– Да всё то же. Отпирается!
– Отвечайте сию же минуту, кто вы тогда такой? – теряя терпение, громко картавил Кузьма Ильич.
– Да свой я, русский, – растерянно отвечал мальчишка, всё ещё по-французски.
– Русский?? – поразился барин, перейдя на родной язык. Он негодующе хлопнул себя по коленке. С парика посыпалась пудра.
– А?! Да ты… ты говорить-то по-русски умеешь?
– Конечно! – звонко возмутился пленник на чистейшем русском языке. И, взглянув исподлобья своими большими карими глазами, довольно непочтительно пробурчал себе под нос:
– Уж не хуже вас.Барин крякнул от изумления, как будто заговорил письменный стол или напольная ваза из китайского фарфора.
– А?! Что?? Языка, называется, достали! – воскликнул он с досадой. – Гришка! А?! Гришка! Ты кого мне привёл?!
Гришка виновато развёл руками, замычал что-то нечленораздельное. Под окном зашептались:
– Кричать изволят. Недовольны.
– Слышь-ка, не француз он никакой.
– Может, шпиён?
– Да ты погляди на него – мальчонка совсем.
– А по-ненашенски ловко лопочет. И в мундире в ихнем… Шпиён, не иначе.
– Будет тебе шпиён во французском мундире-то ходить!
– А можа он переодеться не успел.
– Но-но. Мели, Емеля…
– А вот, сказывают мужики, ввечеру-то адова громадина у Косого брода взорвалась. Вроде как с неба свалилась! Супостаты небось запустили…
