Но ее хрупкость и трепетность были только кажущимися. Анна Халева владела азами китайского ушу, в совершенстве знала «Камасутру» и освоила тантрический секс. Она умела держать удар и относила себя к касте кшатриев, воинов суровых и решительных, а если надо, то и беспощадных. Очень милая эклектика, правда? Но в этой ее самоидентификации не было никакого преувеличения, а уж тем более – ни капли кокетства. Впрочем, вопросы духовной практики Анна Халева ни с кем из сотрудников не обсуждала… Даже с теми, с которыми спала. Даже с Лернером.
С последним ударом курантов она открыла глаза, тут же встала и отправилась в ванную. Ей не надо было объяснять, что такое сегодняшний полдень.
– Начните с самого начала, Людмила Геннадьевна, – сказал подполковник Чикин и обвел добродушным взглядом сидящих вокруг приставного стола пятерых экспертов. – Надо ввести всех в курс дела.
Его небольшой кабинет был мало приспособлен для совещаний, поэтому такие заседания проводились здесь редко и только по очень важным делам. В последний раз речь шла о голосовой идентификации организаторов террористических взрывов в Москве.
– Хорошо, Иван Михайлович, – кивнула старший лингвоэксперт Людмила Дратько, утратившая за последние двое суток изрядную часть своего демонстративного обаяния и приобретшая темные круги под глазами. Только лак на длинных ногтях сохранил яркость и блеск.
– Мне было поручено сравнить лингвистические характеристики двух дикторов: молодого человека, предположительно двадцати лет, и пятидесятилетнего мужчины, полковника, занимающего ответственную должность в…
Людмила осеклась.
– В одной из специальных служб. Цель исследования: индексация параметров совпадения характеристик, которая позволит подтвердить или опровергнуть предположение о том, что оба диктора – суть один и тот же человек… ну, только в разные периоды своей жизни. С интервалом в тридцать лет…
Кто-то из экспертов вздохнул. Все уже знали, что Дратько два дня не уходит из лаборатории и почти не спит. И понимали, что речь идет о деле, из-за которого и подготовка к Новому году, и сам Новый год могут быть пущены псу под хвост.
– Положение усугублялось тем, что по данной теме нами уже давалось одно заключение, которое оказалось ошибочным и повлекло арест непричастного человека…
Все невольно посмотрели на Леню Лимановского – главного специалиста лаборатории фонографических экспертиз. Он раздраженно скривился.
– По действующим методикам выходило, что вероятность идентичности очень высока – девяносто целых и ноль-ноль-ноль десятых!..
– Тысячных, – тихо поправил Чикин. – Три нуля после запятой – это уже тысячные.
– Вот за это, наверное, мне и объявили выговор, – огрызнулся Леня.
– В моем распоряжении были две фонограммы общей длительностью семьдесят восемь минут, – продолжила Дратько. – Три тысячи двести одна лексическая единица на фонограмме семьдесят второго года и тысяча восемьсот тридцать шесть единиц на записях различного характера, сделанных в наши дни. Это и фонограмма допроса, и негласные аудиозаписи, и перехват телефонных переговоров… Лингвистический анализ положительных результатов не дал. Я могу доложить подробный разбор каждого из двадцати параметров, что займет определенное время…
Людмила Геннадьевна посмотрела на своего начальника. Тот покачал головой.
– Но суть везде одинакова – совпадений нет. Сами посудите – зеленый мальчишка, перепуганный, комплексующий… Синтаксический разброд, глагольные формы, сплошные «вроде» и «наверное»… да он не говорит, а, простите, мычит, как теленок!.. И – полковник, спокойный, уверенный в себе, снисходительный, который вещает, будто озвучивает отредактированный текст! Ну, какое здесь может быть…
– Спасибо, Людмила Геннадьевна, – деликатно перебил ее Чикин, снимая очки и растирая покрасневшую переносицу. – Доложите об отмеченном вами парадоксальном совпадении. Не о нулевых индексах – о совпадении. Что это за совпадение, и чем оно способно нам помочь…
– Да ничем! – отрезала Людмила Геннадьевна. – Весь парадокс состоит в том, что индекс совпадений лингвопризнаков отклоняется от нуля только при сравнении речи полковника с речью третьего диктора – «дяди Курта», того, который был собеседником молодого человека в семьдесят втором году…
– Кого? – переспросил Лимановский.
– Неважно, – ответил Чикин, не отрывая взгляда от Дратько. – Продолжайте.
– Иногда индекс приближается к единице – ноль восемьдесят пять, ноль девяносто. В общем, индекс очень высок, как если бы мальчишка в семьдесят втором году разговаривал сам с собой, повзрослевшим на тридцать лет…
Лицо Чикина как-то заметно обвисло. Он стал похож на печального бульдога, которому вместо обещанной кости подсунули пластиковый муляж. Он явно ожидал чего-то другого.
Зато оживился Лимановский.