– Ну, блудских, – охотно растолковал стрелец. – В бане все сообща моются, там коли засмотришься – шайками закидают, а ежели кому блуд охота потешить? Вдовица там, али ещё кто. Дело-то житейское. А Смоленск – это тебе не Москва, сводней у нас нету. В бане присмотрит кого кто, перемигнутся. Кому возжелается, так и сговорятся. Силой никто никого не ташшыт. Ежели тишком, так за копейку – всегда пожалуйста, в чуланчик особый. Одна боярыня – её уж на том свете бесы заждались, а всё туда же, свербит у неё промеж ног, молодых парней зазывала, а после, кажный раз, окромя всего прочего, нам алтын совала.
За разговором и не заметили, как поле сменилось старым кладбищем. Потом показалась река. Верно, та самая Рачевка.
– Ты, боярин, меня тут подожди, – сказал стрелец. – Шурин мой, он у самой речки живет. Бани на той стороне были, а дом на этой. Я поперву один схожу, расчухаю, что и как, а потом вернусь.
Похоже, стрелец оправдывал свою фамилию – ждать пришлось долго. Не два часа, как уговаривались, а добрых четыре.
Андрей делал скидку на то, что шурина может не оказаться дома, и на то, что Онфим не чувствует время: два часа для человека, не имеющего часов, – очень приблизительный отрезок времени.
Решив, что если до заката рябой не явится, он пойдёт в город один, а там уж будь что будет, Андрей решил перекусить.
В небольшом заплечном мешке нашлись хлеб и сало.
Пока перекусывал, явился Онфим, слегка навеселе. Стало быть, встреча с шурином прошла успешно.
– Вот, боярин, всё зашибись. С шурином перетолковал, берётся он нас с тобой в город провести. Повезло нам. Чуток бы помедлили – не застали. Шурин всю семью в Смоленск увёл, да и сам сегодня ночью собирался уйти.
– Когда пойдём?
– Так прям щас и пойдём, чё тянуть-то? До сумерек отсидимся, а там в город.
Дом, где жил шурин, был неказистым. Крыша едва торчала из земли, окна заткнуты соломой. Но всё-таки это был дом, а в нынешнее время, да ещё вблизи крепости и польского лагеря, это было настоящим чудом.
– Вота, боярин, сюда, – радушно показал стрелец на узкую дверь.
И тут Морошкин допустил ошибку, шагнув сразу в избу, в темноту, не дав глазам обвыкнуть после яркого света.
В узком пространстве на него напали.
Сколько их было, сосчитать не успел. На руках повисло по мужику, а спереди пытались ударить в лоб.
Тело реагировало автоматически. Упав на спину, Андрей отшвырнул ногами того, кто нападал спереди, высвободив правую руку, «загасил» ударом в глаз того, кто держал за левую. Слева сразу же послышался предсмертный хрип, а справа… А тот, что справа, похоже, получил локтем в горло и уже тоже не боец.
Андрей вскочил, но подол непривычной одежды зацепился за что-то, а потом – в голове раздался взрыв…
Майор очнулся, с некоторым усилием открыл глаза. Попытался оценить ущерб, нанесённый организму, – болел затылок, ныл правый бок.
Потянулся было потрогать ушибленные места, но руки оказались связаны за спиной. Подёргал и понял, что узел завязан на совесть.
Голова кружилась, слегка подташнивало. Андрей постарался как можно глубже вздохнуть. Больно, но не чрезмерно.
«Так, – холодно констатировал разум, – имеет место черепно-мозговая травма, лёгкая. Переломов рёбер нет. Уже хорошо».
А находится он всё в той же лачужке, где они решили остаться на ночь. Свет уже пробился сквозь щели – значит, уже утро. А может, даже и день.
Вон там, в углу, грудами старого мятого тряпья лежат два покойника. Кто это? Хорошо бы, стрелец Онфим Жданов.
– Жив, боярин?
Перед ним на корточках сидел проводник.
Живой, скотина!
Рябой стрелец посмотрел на пленника, потрогал его затылок, крякнул:
– Ничё, коли котелок не пробит, до свадьбы заживёт.
Как учат в методичках, попавшим в плен следует наладить контакт со своим тюремщиком, а не изображать из себя героя. Герои долго не живут, а контакт может пригодиться для усыпления бдительности противника.
– Женатый я, а у нас, как и у вас, два раза жениться нельзя, – ответил майор, пытаясь сложить губы в улыбке.
Получилось плохо.
– Силён ты, боярин, – с уважением сказал стрелец. – Ты ж свояку моему напрочь кадык вынес. Не ведаю теперь – выживет али нет? А Фимку-охотника почто насмерть убил? У него же жёнка, дети малые. Из-за тебя бабу вдовой оставил, детишек осиротил. Ты ж Фимке глаз вовнутрь вдавил. Говорил Фимке – надобно на этого боярина шестерых, не мене, а он, дурак, – мол, вчетвером да какого-то серба не скрутим? Сотня ефимков на четверых делится лучше, чем на шестерых. Вот, на тот свет теперь одноглазым пойдёт. Если бы Матвей тебя по башке не саданул, всех бы устосал.
«Значит, их всего двое, – щёлкнуло в голове у майора. – Двое – это хорошо. Плохо только, что руки связаны».
Майор Морошкин не стал рефлексировать – мол, как же так, доверился человеку, ставшему предателем, куда смотрел и так далее. О промахах можно будет подумать потом. Покамест надо как-то выбираться.
