Слова песни напоминали что-то до боли знакомое, но что именно, историк не смог вспомнить. Потом до него дошло – это же переделка!
– Хорошо поют, душевно, – сказал Павленко. – И песня на нашу похожа.
– Вот-вот, – хмыкнул Свешников. – Только не должно её здесь быть. Ну никак не должно!
– А знаешь, Алексей Михалыч, – приподнялся Павленко на локте. – Я ведь даже слова вспомнил.
И, откашлявшись, капитан негромко пропел:
Голос у капитана был неплох, хоть сейчас в самодеятельность Краснознамённого Энского военного округа, а то и на ЦТ в какой-нибудь из многочисленных «Голосов».
– Я эту песню с самого детства знаю. У меня сосед срочную в танковых служил. Вот как напьётся, обязательно её запевал, – пояснил Денис.
– Знаю я эту песню, – сказал историк. – Только про танкистов – это тоже переделка, из старого фильма. Там её Марк Бернес пел. Изначально там было про коногона молодого, которого несли с пробитой головой[16].
Денис по молодости лет такого фильма не видел, но ни капельки об этом не переживал.
– Что скажешь, товарищ разведчик? – спросил историк у капитана.
– Либо песня про танкиста, то есть, как ты сказал, коногона, написана на основе более старой песни. Либо…
– Второе, – скупо обронил историк. – Эту песню придумали здесь, по мотивам более поздней. Значит, опять всплывает загадочный фактор в лице некого попаданца.
– Или попаданцев.
Нельзя сказать, что новый факт сильно опечалил Свешникова с Павленко. Он только добавил ещё одну деталь в мозаику.
– Надо бы спросить, кто мужиков этой песне обучил, – сказал, начиная обуваться, Денис, но тут дверь открылась, и на пороге возник давешний порученец Шеина.
– Бояре, вас боярин-воевода к себе требует.
Ага! Шеин принял решение. Осталось только узнать, какое именно.
Их снова привели всё в ту же светлицу.
– Вот тут бумага, – кивнул воевода на стол. – Прописано, что ратник Олеко Дундич, сербский боярин, назначается воеводой в опричный полк боярина воеводы Михаила Борисова, сына Шеина, оттого оный боярин может требовать от крестьян кормовые и хлебные деньги, занимать избы на постой, равно как и нанимать на службу людей от имени боярина Шеина.
Свешников бережно осмотрел документ.
Всё честь по чести, с подписью и печатью на шёлковом шнурке. Герб Смоленска на печати ещё без привычной пушки, а с изображением прапора.
Такой документ любой архив с руками оторвёт, а потом учёные мужи будут долго гадать и строить версии, кем являлся сербский воевода Олеко Дундич, и кем он приходился герою Гражданской войны. В итоге договорятся до того, что за сербского боярина себя выдавал какой-нибудь беглый дьяк Алексей Дунин, или Дуняков, втёршийся в доверие славного героя.
– А денег вам только сто рублёв могу дать, – встряхнул боярин небольшим кожаным мешочком. – И рад бы поболе дать, но у самого нет. Две тышшы всего осталось, а расходов – тьма-тьмущая. Воевода налоги должен с города брать, тем и жить, а у кого нынче серебро осталось? Авось, ещё один ляшский обоз возьмёте, там и разбогатеете. Может, чё-нить и мне перепадёт.
Павленко аж передёрнуло.
– Шучу я, понимаю, что у вас каждая денежка в дело идёт, – усмехнулся Шеин, для которого не прошла незамеченной судорожная мимика на лице Дениса. – Наслышан. Оружия у меня лишнего нет, а вот с порохом могу помочь. Токмо думать надо, как из Смоленска к вам порох перекинуть. На своём горбу не попрёте.
– Спасибо, воевода, – радостно ухмыльнулся Денис, пряча кошелёк за пазуху.
Вроде тяжёлый, а с другой стороны – так не очень.
– Благодарим, Борис Михайлович, – вежливо поклонился Свешников, скручивая бумагу в тугой свиток. Надо будет футляр сшить, чтобы не испортился документ.
– Я ещё приказал для вас пару списков снять, – протянул боярин два небольших листа, уже без печатей.
