Спасти СССР. Часть 5 (СИ) полностью

— Почти просто так. А просто так — если ты в карты сел играть на просто так и проиграл — снимай штаны.

— Да…

— Я тебя у тёти Манана поселю, возьмёт недорого и от центра далеко. Если громить будут вас не найдут. А найдут — в дом зайти не посмеют.

— Так ты про Гамсахурдию хотел.

— Его посадили за мужеложство. Все знают, что это по приказу центра. Это тяжкое оскорбление каждого грузина без исключения.

— Погоди, но ты сказал он в самом деле…

Мамия цокнул языком

— Тут все про это знают. Но если это сказать, тебя затопчут насмерть сами жопники. Все знают, каким должен быть настоящий мужчина и все корчат именно таких. Здесь репутация, даже лживая значит намного больше самого человека и люди готовы убивать, защищая её. А тут ещё сын самого Константинэ[59]. Его первая жена стукачка и сошлась с генералом КГБ. Манана тоже стучит. Здесь это не простили бы никому, кроме него. Ему простили — сыну автора Давида Строителя. Тут эта книга у всех как у украинцев Шевченко…

О! Вот оно! Вот оно, родное…

В это время — крайне популярны стали писатели на историческую тему (в России например бешеной популярностью пользовался Пикуль, не купить было Дюма, хотя он писал не о России), в Белоруссии и Украине непонятной для многих популярностью стали пользоваться поиски всяких исторических черепков и реконструкции, почему то крайне важным стало доказать, что столица ВКЛ была именно на территории современной Белоруссии, была воссоздана фольклорная Запорожская сечь. Бешеной популярностью пользовались «Три мушкетёра», снятые в жанре музыкального фильма, актёр Михаил Боярский стал едва ли не самым популярным актёром СССР, секс-символом той эпохи.

Советская власть ситуацию не поняла. Она больше беспокоилась о том, что всплывёт неприглядная правда о коллективизации, о гражданской войне, начнут задавать вопросы о том кто такой Троцкий, как Сталин пришёл к власти, что произошло с Бухариным. Предания старины глубокой вообще казались этакой причудой интеллигентных людей.

Ну, взять ту же тетралогию «Давид Строитель» — почему в Грузии именно эта книга, книга о том что происходило несколько сотен лет тому назад стала культовой, а не книги скажем о временах коллективизации, которые Гамсахурдиа тоже писал, и которые отклика в обществе не вызывали и сам писатель особо ими не гордился.

Между тем, эта внешне ничем не объяснимая тяга к средневековью — означала ментальный разрыв интеллигенции с народнической мечтой о равенстве и поиском способов и оправданий как раз неравенства в обществе, для чего и шло обращение к Средневековью. В Средневековье были король, королева, кардинал, многочисленные дворяне, гвардейцы кардинала — жёстко сословное общество с крестьянской безответной массой внизу. В «мушкетёрах» заметьте — представителей «низов» среди героев фильма почти нет, и даже галантерейщик Бонасье имеет небольшую лавку и сдаёт комнату. В фильме про «бедность и страдания» французских крестьян ничего не сказано, их как бы вообще нет. И про русское крестьянство в это время, время «народной власти» не сказано абсолютно ничего. Весь багаж русской литературы, повествующей о том, как мы пришли к 1917 году — это багаж 19 и начала 20 века, когда писать об этом было «нельзя» — хотя писали. При советской власти — власти победивших крестьян — ни власть не была заинтересована в литературном разговоре на такие темы, ни интеллигенции не было интересно это писать, ни переехавшему в города и окончившему ВУЗы населению страны — это читать. Не появилось ни одного действительно крупного произведения, описывающего крепостничество с точки зрения крепостных крестьян. Зато появились писатели — деревенщики, к которым можно отнести и Солженицына, которые описывали неурядицы дня сегодняшнего. Хотя для крестьян в ту пору наступило как раз-таки лучшее время за наверное целое тысячелетие. Получили паспорта, с учётом наличия собственного хозяйства зарплаты сравнялись с городскими, государство проводило политику поддержки села, потому в райцентрах на базах были такие дефициты, какие в крупных городах днём с огнём не найти было. При этом село прокормить город не могло, зерно закупали, мяса не хватало, и это было уже хронически. Универсальной денежной единицей становилась бутылка водки.

А в республиках всё это усугублялось национальной идентичностью и поиском оправданий для уже национального неравенства. Грузин, прочитавший Давида Строителя о жизни Грузии в период феодального расцвета, неизбежно задавал себе вопрос: а что случилось с той могучей Грузией, которая была описана в этом произведении? Напрашивался ответ — пришли русские и оккупировали.

Так росло национальное самосознание.