– Слушай. – Я постарался взять задушевный тон. – Я, конечно, не самый хороший человек в этом мире. У меня масса недостатков: я бываю раздражителен, разбрасываю носки и, возможно, буду потом храпеть во сне… Но некий набор принципов у меня все же есть: я не насилую женщин и не покупаю любовь. – Я приложил правую ладонь к груди. – Софи, меня вполне устроят и отношения дружеской взаимопомощи.
Девушка вздохнула, глубоко и прерывисто.
– Ты меня порой пугаешь. Да даже и не порой! – Она обвиняюще ткнула в мою сторону пальцем. – Ты сейчас не похож на школьника. Да даже и на студента-то не похож!
– Ну, у каждого – свои недостатки, не так ли? – Я взялся за подстывший кофе. – Так как тебе мой вариант решения задач? Ты согласна?
Она задумалась, покусывая уголок рта. Вид у нее был слегка пришибленным. Потом решительно тряхнула головой:
– Да. Только мой вклад тут невелик.
– От каждого – по способностям, – наставительно сказал я, расслабляясь.
Софи с грустью заглянула в пустую кружку.
– Ладно, – сказала, – что там у тебя за план на отца?
– Ну смотри. – Я вальяжно откинулся на спинку. – Хочу выкупить его у бабетты. Дам ей денег на обмен ее комнаты в коммуналке на однокомнатную квартиру в центре, а она за это напишет отказное письмо, в котором признается, что не любит отца и готова разменять отношения с ним на квартиру. Вот тут-то ты мне и нужна: с меня – деньги, а с тебя – общение с бабеттой и маклером. Изобразишь женщину, что тоже заинтересована в отце. Как тебе такой замысел?
Софья застыла с приоткрытым ртом. Глаза ее смешно выпучились.
– Ты это серьезно? – отмерла она потом.
– А что тебе не нравится? – спросил я настороженно.
– Все! – отрезала девушка категорично.
– А конкретней? – Я недовольно насупился.
– Почему ты думаешь, что, написав такое письмо, она действительно оставит твоего отца в покое?
– Ну, потому что иначе мы подкинем это письмо отцу… – Я вдруг почувствовал, что, будучи высказанной вслух, эта идея стала звучать совершенно по-идиотски. Щеки мои предвкушающе затеплились.
Софья эффектно взмахнула ресницами и, крепко прижав заломленные руки к груди, уставилась на меня с мольбой, а потом воскликнула – трагически, не своим голосом:
– Дорогой, меня заставили! – И, сменив тон на восторженный, продолжила: – Зато теперь у нас с тобой есть своя квартира!
Я уставился вдаль, медленно переваривая услышанное. Затем застонал и тяжело уронил голову на руки.
– Буратино… – протянула Софья насмешливо. Потом заботливо потрепала меня по волосам. – Какой же ты все-таки Буратино… И ведь как только что меня запугал… Черт-те что чуть было о тебе не подумала!
Я с трудом поднял голову.
– Что же с отцом-то делать?
– Ты оцени, – ехидно улыбалась Софья, – как хорошо, что у тебя есть я. Да это вообще не мужского ума дело. Ты только что это блистательно доказал. Оставь мне.
Я задумчиво свел брови.
– Справишься?
– Уж всяко лучше тебя, – фыркнула Софья.
– Хорошо, – медленно кивнул я, глядя на своего первого возможного соратника. – Хорошо, берись.
Каникулы! Смешно, ей-богу, смешно, но радость от этого немудреного факта начала переполнять меня еще в утренней дреме. Я просыпался с улыбкой, лягал сбившееся в ком одеяло, сладко под ним потягивался и, мечтая о чем-нибудь, постепенно проваливался обратно в короткий сон.
Хотя… Почему «о чем-нибудь»? О ком-нибудь!
Определенно, совершенно определенно: мечталось о ком-нибудь, причем довольно нескромно. Явственно хотелось заласкать мою Томку до самого до предела, и я тискал во сне подушку, словно любимую девушку.
Подаренные духи вдруг сдвинули в Томе что-то важное. В ней стало просыпаться новое, незнакомое, просыпаться и с интересом озираться – больше пока на себя и в себя, но доставалось немного от того внимания и мне.
Нам было уже вполне уместно сделать еще один шажок навстречу друг другу, но время… Последние две недели мироздание словно задалось целью гнать меня вперед, безоглядно и безостановочно: спасение и устройство Мелкой, вывод на дальнюю орбиту Гагарина, отец с бабеттой, и паровозиком – Софья на подоконнике… Матолимпиада, Польша и где-то на заднем плане – мягкая поступь Лапкиной и агентов ЦРУ.
Я элементарно зашивался: спать ложился далеко за полночь, а просыпался уже на морозце, шагая в школу.
Каникулы… Улыбка моя померкла: опять эта вечно сидящая у Томы дома бабушка-охранительница, а теперь еще и у меня долечивающийся после операции отец. А значит, опять пристанищем для нас будет лишь истертый подоконник на лестничной клетке… Послезавтра – отбор на всесоюзную. Потом – поездка к академикам в Москву. А в промежутках – учить Кузю и Мелкую шитью (а перед этим еще и достать необходимые ткани, нитки, фурнитуру). И непременно – запрошенный вчера Андроповым сеанс связи.
Ох уж это мироздание… Где бы нам с Томкой смирения набраться?
Я еще немного поворочался под одеялом, а потом вдруг понял, что проснулся окончательно. Лежать стало невтерпеж, и я двинулся на звуки, что доносились с кухни.
