У решётчатых ворот базы на рельсах стоял длинный хвост из целых трёх «мехпятёрок», сцепок рефрижераторных секций с дизельной вагон-электростанцией посреди… У хвостового вагона с отчаянными лицами заламывали руки механики.
Для того, чтобы Читатель понял всю несообразность увиденного — пусть он на мгновение представит аэродром, над которым на последних каплях топлива кружат и не могут приземлиться три авиалайнера…
Даже отдельный изотермический вагон разгружался на базе практически мгновенно — потому что за простой иначе приходилось платить дороге изрядный штраф… А тут стояли целых три рефрижераторных состава!
И это при том, что в последние месяцы Карачаровская база работала просто с колёс — то есть сразу же отгружала в торговую сеть поступившие продукты, минуя склады…
— Что случилось, отцы? Кому стоим?
— Не принимают! Говорят, работать некому… «грузинов» нет!
— О! А мы тогда на что?
…На грузовой рампе прохаживался лысенький, толстенький семит с большим портфелем в руках… воплощенная мечта академика Абалкина!
— Ггузчики? Отменно, отменно… скольки вы в смену обычно загабатываете? Десять гублей, да? Вот вам по двадцать пять гублей, молодые люди, и сгазу же идите сибе по домам…
Читатель не верит мне? А главному свидетелю, «плачущему большевику», Николаю Рыжкову — вы верите?
…Посмотрев долгим взглядом на фиолетовую бумажку, Додик смял ее в кулаке и швырнул в морду жирного кооператора…
— А потом этот бандит бгосил деньги! Слышите, деньги! С изобгажением Владимига Ильича — пгямо на землю, и стал их топтать…
— Ну, надо же… да это просто варварство какое-то… Топтать деньги!
— Вагвагство! Именно вагвагство! И надо кгепко дать им по гукам…
Пожилой, с усталым серым лицом, старший лейтенант милиции, сидящий за заваленным бумагами старым письменным столом, на котором громоздилась потёртая «Ятрань», откровенно наслаждался ситуацией — так, что даже висящий в узенькой деревянной рамочке на стене литографированный Железный Феликс смотрел на него укоризненно.
Что, мол, за балаган в помещении участковых уполномоченных славной Краснознамённой Московской Милиции…
— По рукам, говорите, надо дать? Это можно… только вот сомневаюсь я, что гражданин с такой говорящей фамилией Филькинштейн может совершить подобное кощунство… но по рукам — дадим, даже и не сомневайтесь! Задержанный! Подойдите поближе. Что, всё так и было?
— Именно, товарищ старший лейтенант. В магазинах — шаром покати, а этот…
— Тихо, тихо… не навоевался? Скажи спасибо, что мы быстро прибыли — на ваше счастье, «помогайка»[46] по Рязанке как раз мимо базы проезжала. А то забили бы тебя насмерть и приятеля твоего тоже. Ты с кем связался, дурак? С кулаком против системы попёр? Эх, молодёжь… Да я ещё с фронта зарёкся с этими сволочами дело иметь — начфинами, начпо, зампотыла… это ведь истинные крысы! Видал, как крысы со станции Бойня на водопой ходят? Волной. И не попадайся им на пути. Сожрут с костями. Как, кровь уж не идёт? Голова не болит? Ну, студенты, ступайте себе с богом…
— Ви что, отпускаете этих бандитов? А как же по гукам?
— А, по рукам! Обязательно дадим… ну-ка, молодые люди, положите ладошки на стол — ата-та, ата-та… и больше мне не драться! А то вот арестую вас на все пятнадцать суток, и будете у меня весь микрорайон подметать.
— Да что ви сибе позволяете?
— А вы, гражданин потерпевший — пишите в установленном порядке заявление… побои — это дело частного обвинения. Проведём дознание, возбудимся и воздадим злодеям! А пока что с вами, гражданин Березовский, настоятельно желает побеседовать старший оперативный уполномоченный из отдела борьбы с расхитителями социалистической собственности, майор милиции товарищ Томин… Зяма, заходи!
— О, Боря, шолом — как говорят у нас на Украине. — Ну шо, дорогой ты мой гражданин Березовский, ми таки будем продолжать лохматить бабушку или сразу в глухую несознанку ударимся? Это у тебя, Доцент, какая будет судимость?
— Тгетья, ггажданин майог… будто ты не знаешь…
— Ну, ребятки — быстро марш по домам… тут у нас пошли уже вполне серьёзные дела, вроде как вплоть и до вышки корячатся…
— Шо ты гонишь, ггажданин начальник? Какая вышка? Век воли не видать!
— Ловлю тебя на слове, Боренька… как это было бы хорошо! Жалко, товарища Берии на вас, сволочей, нету…
… — Ух, сволочь… как больно. Зуб выбили…
— И денег всё нет…
— Поехали на Мантулинский?[47] Помантулимся в вечернюю смену?
— И то дело… потому как сахар у нас тоже кончился.
И мученики науки двинулись дальше на поиски хлеба насущного.
