Было сформулировано то, о чём я говорил. Я и сегодня подпишусь под теми решениями.
Но! Постепенно, год за годом — 88-й, 89-й годы, — мы стали уходить от этих решений. Это потом Горбачёв сказал: «Разве мог я тогда сказать в открытую о своих мыслях? Мне же тогда по шапке бы дали». То есть теперь понятно: он уже тогда задумывал изменить общественный строй.
А намерения… Да, были неплохими. Если бы мы чётко держались их, совершенствовали бы потихоньку систему, то это было бы близко к тому, что делают китайцы на протяжении последних десяти лет.
— А долги зачем набрали? — с укором спросил Берия.
— Вот вы мне говорите: «Набрали долгов». Да не брали мы их! Что, я за Косыгина отвечать должен?
Это он брал… — начал оправдываться «плачущий большевик». — И потом, семьдесят миллиардов на триста миллионов населения — это чепуха. У нас никогда не было проблем с деньгами. Мы немедленно расплачивались, час в час.
И вот еще Горбачёва надо бы спросить — как это он за раз уменьшил долги Индии нам на тридцать процентов? А сколько долгов он простил бывшим соцстранам?! А ведь их долг тогда составлял тридцать шесть миллиардов долларов в свободно конвертируемой валюте плюс взаимозачёты между странами СЭВ!
— Спросим, спросим… — утешил его Берия, — куда он с подводной лодки нахрен денется. Скажите, а антиалкогольная кампания здорово подорвала бюджет?
— Конечно, подорвала. Но это все Горбачёв. Он, гад, всё предал. Если бы он только меня одного предал, то Бог бы с ним. А то ведь он страну развалил, партию…
— И что вам жальче — партию или страну? — Это был острый вопрос!
— Страну, — четко ответил Рыжков. И продолжил задумчиво: — Вы задумывались когда-нибудь над таким вопросом: почему человек, ни одного дня нигде не проработав — а ведь ни одного дня нигде не работал, всё только по комсомольской линии, — дошёл до Генерального секретаря? Почему этот человек, воспитанный абсолютно на партийных позициях, так поступил в отношении партии? Почему?! Он же всю жизнь в ней проработал! А я всю жизнь работал на производстве. Вот это для меня непонятно. Это же была пятая колонна — Яковлевы, Горбачёвы, они все изначально были с гнильцой. И они доигрались.
Сколько раз мы предупреждали, что нельзя делать того-то и того-то, а в ответ: «Ты консерватор! Это нож в спину перестройки!»
— Вы что же, с Горбачёвым спорили?
— Да постоянно! Например, приехал Яковлев из Прибалтики и всё рассказывает про ихний «Саюдис», я возмущаюсь, а Горбачёв мне: «Это в русле перестройки».
Я как-то его встретил недавно и говорю: «Помнишь, Яковлев нам про Прибалтику рассказывал? Ну а теперь как там — в русле или нет? Ведь только в одной Латвии по их законам восемьсот тысяч русских будут не граждане. Даже в ЮАР такого не было! Ты хоть соображал, что тогда говорил?» А он мне: «Так это же оккупанты…» А? Сильно сказанул?!
— Да, мощно задвинул… Внушает. Но, Николай Иванович, теперь ваша позиция мне абсолютно ясна. Хватит рыданий. Слезами дело не поправишь… Сейчас мы с вами берём листочек бумажки и быстренько, прямо на коленке, планируем денежную реформу…
— Чего делаем?! — у Рыжкова отвисла челюсть.
— Планируем… а что вы так пугаетесь? Ведь мы с вами сейчас всё-таки в здании Госплана…
— Но как же… надо ведь… сотни специалистов… годами!
— Времени у нас столько нет… Потеряли мы время! Время, честь и слово — если их потерять, не вернуть никогда и ни за какие деньги… Да и сотни специалистов, столько не нужно… Давайте, я вам одну байку расскажу?
— Э-э… ну, давайте…
— Зверев мне рассказывал, что в самом конце 1943 года, поздно ночью у него дома раздался телефонный звонок.
Снял он трубку — это звонил Сталин, который тогда только что вернулся с конференции в Тегеране, а там было ясно решено, что раньше или позже, но Германии — капут. Сталин, само собой, был в приподнятом настроении. Извинился за поздний звонок и спросил, не задумывался ли Зверев о послевоенной денежной реформе?
У Зверева просто челюсть отвисла, вот как у вас — он ожидал любого вопроса, но не этого. Только что Киев отбили у немцев, до бывшей границы еще идти и идти, а у него спрашивают о послевоенной денежной реформе! Но, конечно, ответил, что задумывался.
Сталин дальше спрашивает: «А делились ли с кем-нибудь своими соображениями?»
Надо сказать, что болтунов Сталин не любил, и Зверев поэтому ответил, что нет, ни с кем не делился.
«А со мной можете поделиться?» — продолжает Сталин.
И вот сорок минут пришлось Звереву экспромтом беседовать на эту тему по телефону, а через некоторое, очень короткое время Сталин вызвал его к себе уже с конкретными предложениями и планом.
Реформу эту планировали на 1946 год, но был страшный неурожай, засуха, голод во многих районах страны. Разве можно было реформу в таких условиях проводить? Нет, она оказалась бы совершенно бессмысленной, — и её отложили на следующий год, когда собрали нормальный урожай, промышленное производство пошло вверх. Вот тогда, с 16 декабря 1947 года, перешли на новые рубли.
В чём там был смысл?
