Андрей Соколов изменяет реальность, уводя самоуверенное человечество с гибельного пути. Спасти мир? Прежде надо спасти СССР, иначе история прервется адским пламенем атомной войны.Андрей постепенно, но последовательно встраивается в Систему, обрастает связями - и любовями. Он шагает к всемирной славе математика, своим трудом крепит обороноспособность...А КГБ и ЦРУ еще с большим рвением ищут его! Уже вовсю раскатывается польский кризис, скоро накатит иранский... Спасет - не спасет? Узнаем во благовремении...
Вялая изморось начиняла воздух противной, зябкой сыростью и жалила лицо холодными иголочками. Дождь замарывал улицы серой унылой мутью, туманя простор, пряча высь.
Люди под зонтиками обгоняли меня на узком тротуаре, спеша укрыться в тепле и сухости. Две девчонки-студенточки, накинув куртки на мокрые волосы, бежали, изнемогая от смеха, словно радуясь ненастью, с визгами перепрыгивая шершавые лужицы.
И только я один брел, угрюмо нахохлившись, сутулясь да вжимая голову в плечи — просто для того, чтобы куртка на спине не задиралась, оттянутая капюшоном.
Вода с небес не лилась, не хлестала в ливневом неистовстве, а кропила город нудным сочивом, размывая ясные, четкие виды в слезливую акварель. И мой минорный настрой идеально ложился на всю эту слякотную мокроту, как протяжный печальный напев — на тоскливую музыку.
«Летять утки-и, летять у-утки…» — пузырем всплыло в памяти.
Я кисло усмехнулся. Третьи сутки держится непогода, а меня тянет гулять…
Вымокну, продрогну, зато не давит пронзительная тишина, завязшая в квартире. Беззвучие мучит, а если и прервется, то скрипом паркета в маминой спальне или тихими всхлипываниями.
Как заслышу, как резанет жалостью… Хватаю куртку — и бегом прочь. На улицу, под дождь. А что, что я могу сделать⁈
Утешить? Как? Вон, пожалел поза-позавчера… Полночи проплакала! Я тогда не выдержал — вылез из теплой постели, оделся-обулся, прихватил трубку монтера… И в метро.
Ночью поезда не ходят, и током не убьет, зато рабочего люда полно, и все такие бдительные… «Посторонним вход воспрещен!»
Под землю я попал со строящейся станции. Пробрался по заброшенному туннелю в так называемый УШ — универсальный штрек, большую полость, где знобко, как в погребе. Случись война — в УШ мигом оборудуют бомбоубежище.
Туда я вышел по «наводке» брейнсёрфинга — закачал себе немного секретов диггера из будущего. Уже и провод телефонный зачистил… Сижу и тупо смотрю на концы, закушенные «крокодильчиками».
«И кому ж ты звонить собрался? А, Дюш? — думаю, свирипея. — Наши и без твоих понуканий ищут входы-выходы! Чужим? Ага… Плаксивым, таким, ноющим голоском: „Дяденьки из ЦРУ! Спасите моего папу, пожалуйста!“ О, да! В Лэнгли от радости джигу спляшут — ленинградский „сверхинформатор“ сам раскрылся! Да еще и папочку сдал… В залог».
Домой я вернулся, вымотанный да измочаленный, едва успев юркнуть к себе — дверь родительской спальни оконтурила световая черта. Пригрелся, задремал…
«Подъем!»
Долго мок под душем, но сонная одурь по-прежнему колыхалась в голове — мысли вязли, словно мухи на липкой ленте…
Свернув в переулок, я ощутил, что морось иссякает, расходясь, как зыбкий занавес. Проглянули несчастные серые львы, вцепившиеся в мостик, тусклые нагромождения домов на той стороне…
Ёжась, я зашагал по каменным плитам вдоль канала. Черно-зеленая вода гуляла в гранитных берегах, горбясь крутыми волнами, насылая стылый влажный дух.
Мне вспомнился Валдис. Сразу потянулась скорбная цепочка ассоциаций, пугая и накручивая. Я, правда, оборвал горестные звенья, но самая назойливая мыслишка переборола мои усилия. Она влеклась, удручая и отбирая силы:
«Не гожусь я в спасители СССР! Герою-одиночке надо быть безжалостным и беспощадным, свободным от зависимостей, от любовей и дружб! Как можно идти напролом и стоять насмерть, если постоянно оглядываешься на идущих за тобой? Если кто-то ближний родней тебе и дороже миллионов дальних?»
Перейдя канал Грибоедова по Сенному мосту, я выбрался к Садовой. Мне еще топать и топать… До Фонтанки, до дому…
Спешить некуда.
Обычно члены Политбюро собирались по четвергам, но позавчера многие разъехались, разлетелись по регионам, и заседание перенесли на субботу. И что? Один Юра на месте, да Михаил Андреич…
«Не привыкли по выходным работать? — терял терпение Брежнев. — Сталина на вас нет!»
Он едва дождался, когда же соберется кворум. Даже две выкуренные сигаретки не понизили градус недовольства.
Зато и выслушивать нудные «колыбельные» монологи, от которых впадаешь в дрёму, не пришлось — Андропов исходил конструктивом. Причем, не голыми идеями или смутными прожектами, а вполне готовыми программами — с расписанными сроками и ответственными лицами.
Леонид Ильич добродушно усмехнулся: вот, что животворящая «достройка» делает! Юра здорово развернулся, раскрутился на хлопотливом поприще куратора госкомитетов, с вежливой агрессией перетягивая одеяло власти. А что будет, когда предприятия начнут массово переводить с фондирования на финансирование? Грянет демонополизация, пойдут разукрупнения…
«Что будет, то и будет, — решительно подумал генсек. — Читайте андроповскую „Долговременную программу перестройки управления народным хозяйством“…»
— Товарищи, — сказал он вслух, — слово предоставляется Андропову Юрию Владимировичу.