— А вот одна птичка напела мне, — болтал он, раскладывая пару блокнотов и прочие орудия журналистского труда, — что вас, Андрей, привлекли к разработкам советского «шаттла»… Это правда?
— Ноу комментс, — вежливо улыбнулся я.
— Понимаю, понимаю! — заторопился Ярослав Кириллович. — Секретность, подписки… Просто я, по роду деятельности, связан с космонавтикой. Бывает, что днюю и ночую на Байконуре!
— Давай по порядку, — вмешался осанистый Биленкин, больше смахивавший на Александра Третьего. — С самого начала.
— Давай! — покладисто кивнул Голованов. — Ты первый.
— Андрей, я не удивлен, что именно вас избрали комсоргом школы, — степенно заговорил Дмитрий Александрович. — Меня поразило иное — ваша установка на активное, неформальное решение проблем. Ну, инициативу по юнармейцам рассматривать не будем… Непонятно пока, что из этого выйдет, да и спорные моменты… м-м… имеются. А вот поисковые экспедиции… Задам самый, пожалуй, замусоленный вопрос: как вы, вообще, пришли к идее поискового… да, не будем скромничать, именно что поискового движения?
— А это как раз тот случай, — ответил я, следя за тщательностью изложения, — когда понятие «долг» выступает наглядно и зримо. Нужно помогать тем фронтовикам, которые выжили, начиная с тимуровцев, но ведь нельзя забывать и о тех, кто не вернулся из боя. Помните, как пел Бернес: «От героев былых времен не осталось порой имен…»? Так вот, — мой тон обрел внушительность. — Нельзя, чтобы павшие становились землей, травой! Они достойны последних почестей в любом случае, даже если не совершали подвигов. Они сражались за Родину, годами били фашистов, и уже это одно — героизм. Война заканчивается тогда, говорил Суворов, когда будет погребен последний солдат! И я действительно рад, что наш почин подхватили многие — одним тут просто не справиться. Нет, я всё понимаю! До того ли было после войны? Да и опасно копать на бывшей передовой! Места, где шли ожесточенные сражения, вроде Синявинских высот, до конца разминировали лишь пару лет назад. Впрочем, мы и сами не совались, куда попало, всегда звали сапера, прикрепленного к нашему отряду… М-м… Это я всё к тому, что именно сейчас настало то самое время, когда уважительных причин забыть не осталось. Мы, наше поколение, все, родившиеся в мирное время, в неоплатном долгу перед теми, кто победил в Великой Отечественной, даже если не дожил до сорок пятого. В прошлом мае мы достойно похоронили семнадцать бойцов Красной Армии, и даже опознали троих из них. В этом году продолжим поиски…
Добрых полчаса мы втроем разбирали суровую, траурную тему, пока не вышли на стрежень интервью, не подобрались к Великой теореме Ферма. Голованов, бедный, аж извелся весь…
— Всего за каких-то два года, Андрей, — восхитился Ярослав Кириллович, — вы полностью раскрыли свой талант математика!
— Ну, надеюсь, — вставил я со скользящей улыбкой, — что еще не полностью. Хочется думать, что теорема Ферма — моя первая серьезная проблема, но не последняя. Зря я, что ли, грыз гранит? Ну, а если серьезно… Понимаете, я с самого начала не занимался стихийно тем, что попадает под руку, а очертил себе достаточно узкий круг математических интересов и сосредоточил свои усилия на такой области, где можно было бы чувствовать себя полным хозяином… в смысле полного владения всем, что в данной области известно. Сейчас же меня влечет иная позиция, а именно: браться за всё то, что с чисто субъективной точки зрения кажется наиболее существенным и интересным в математике вообще.
— Оч-чень, очень любопытно… — затянул Биленкин, яростно терзая окладистую бороду. — В двух словах, что такое, вообще, теорема Ферма?
