Это артиллерийские залпы: третий день уже ухает на окраинах. Когда только началось, люди переглядывались с каждым раскатом. Теперь орудия бьют фоном, днем и ночью лупят — задают жизни новый ритм, и люди пушечную аранжировку слышать почти что перестали.
Сверчит дверной звонок:
На собачку закрыла дверь, вспоминает Катя. На оба замка и на собачку, хотя Таня и просила ее так не запираться, чтобы она снаружи могла открыть. Но это раньше она просила: раньше у Кати такой крепкий сон был — не добудиться.
— Все аптеки обегала, нигде нет, представляешь? — тараторит раскрасневшаяся Танюша.
— Не нашла?
— Ну ты послушай. В четвертой только, которая уже напротив «Ритца», в подворотне там, знаешь? К Государственной думе ближе, ведомственная, что ли, у них, — там нашла. И мне провизорша говорит: у нас теперь болеутоляющее только по паспорту.
— Почему?
— И я ей — почему? Она шепотом мне — потому что до них дошло наконец, отчего его так метут с прилавков. Ни анальгина, ни аспирина даже, ничего уже нет. Говорит, поняли, для чего народу болеутоляющее. Велели всех переписывать, кто спрашивает. С паспортными данными. Как паникеров.
— Да ладно! Но ты-то… — Катя заглядывает Танюше в глаза. — Ты-то ведь паспорт, адрес наш… Не сказала?
— Нет! — Танюша скидывает с полных плеч пальто. — Нет, конечно! Эта сучка крашеная из-под полы мне продала анальгин, пачку, за четыре цены. За че-ты-ре!
— Зато ты явки не сдала, — выдыхает Катя. — Ну и умница.
Таня идет руки мыть, Катя стоит у окна, слушает пушки. Выйдя из уборной, Танюша выкладывает бумажную аспириновую обойму с бледно-синими печатными буквами на стол и открывает буфет, где у них хранится коньяк.
— Давай не будем откладывать.
— Ты точно решилась? — спрашивает ее тревожно Катя. — Не-не, мне не нужно, мне танцевать же вечером.
— Я — точно, — говорит Таня. — Точно. Ты не будешь?
— Я же говорю тебе, я танцую. Сегодня премьера. Какое?
— Ладно.
Она опрокидывает стопку, закусывает шоколадкой. Сразу за первой — вторую. Потом разрывает бумагу, выдавливает на пухлую свою ладонь анальгиновый кружок, подумав, давит еще один.
— Ты что, прямо сейчас, что ли, собралась? — испуганно спрашивает у нее Катя.
— Ну а когда? Надо с ходу, пока кураж не выдохся! — заявляет Танюша. — Пойдем в спальню.
Там у нее уже все готово. Кровать клеенкой застелена, иголки швейные разложены на марле, спирт медицинский. Пластмассовая лопатка с кухни — между зубов зажать, чтобы не прикусить язык.
— Ну и как? — Кате даже смотреть на весь этот инструментарий тошно.
— Ну как-как. Ревякина говорит, вот так вот… — Таня берет своими толстыми пальцами иголочку, сразу правильно: портниха же, и вводит осторожно иглу себе в ухо, показывает Кате, под каким углом нужно держать. — А потом тык туда, и все. Вот настолько примерно. И второе сразу. Говорит, анальгин, не анальгин, боль такая, что все равно отключаешься. Так что надо сразу второе, пока ничего не чувствуешь.
— Мне страшно, — тихо говорит Катя.
— А мне не страшно, что ли? — вздыхает Танюша. — Страшно будет, если бешеные сюда из-за МКАДа прорвутся. Вот тогда да, тогда будет страшно.
— Да это все ерунда, — неуверенно возражает Катя. — Про бешенство это и про уши… Это все провокация. Я спрашивала на работе, у нас заместитель худрука общается с людьми там… Ну, с кем надо. Рассмеялся мне в лицо.
— Ну и ладно. А в Театре Сатиры у нас даже билетерши-старухи себе уши повытыкали, даром что и так глухие.
— Неужели наушники там просто нельзя какие-нибудь? Включить музыку и не слышать ничего?
— Люди говорят, нет. И эта блаженная так сказала. Ну и потом… Найдешь ты плеер, допустим. Будешь ходить. Но батарейка-то сядет однажды. Я уж лучше так. И билетерши тоже говорят…
— А билетерши что, неужели подтверждают, что это было?
Таня откупоривает склянку со спиртом, промокает марлечку — шибает резко, — протирает иголки, передает их Кате.
— Кто ж тебе признается, — говорит она. — Я их спрашиваю: вы же в самом расцвете были тогда, если это все правда. Это же при вас все, на вашей памяти. Было это или нет, делал он это или не делал? Или с иконой это все правда? Они все отнекиваются, отнекиваются. А назавтра не выходят на работу. А на третий день в бинтах и глухие. Вот и все, Катюх.
Танюша ложится на постель, ложится на спину, голову на клеенку. Берет пластмассовую лопатку, которой они вчера картошку на сковороде переворачивали. Прикусывает ее, стискивает свои сахарные зубы, зажмуривается. Катя разглядывает блестящие иголки в своих руках и совсем уже было собирается было сделать все, как Таня просила, как вдруг вспоминает:
— Погоди-погоди, Танюш, я сейчас… Я музыку включу только. А то вдруг ты… Ну, закричишь… Соседи еще догадаются… Я мигом.
— «Стромае» своего мне поставь, — просит Таня. — «Алёр он данс».
