Шейхи наставляли: «Ты владеешь только тем, что не может погибнуть при кораблекрушении». И в годину гибели держав и городов их поученье придавало силы. Их цели вели в потусторонний мир, но они обладали ценностями, которые не в силах оказался отнять даже Тимур. Удивительно ли, что сердца отчаявшегося люда тянулись к суфийским шейхам.
Но Бедреддин превосходил всех. За привычными в устах любого суфия призывами ко всеобщей любви в его речах слышалось утверждение равенства всех, независимо от веры, языка, состояния, утверждение святости каждого в его стремлении к совершенству. Виною всех бедствий он выставлял не извечную греховность человеческой природы, а тщеславие и корыстолюбие. Чьи — его слушателям можно было и не называть.
В Конье, бывшей немногим более ста лет назад сельджукской столицей, отменно расположенной, удачно застроенной, изобиловавшей ручьями, стекавшими с ближайших гор, окруженной садами и виноградниками, Бедреддин почувствовал, как у него отлегает на сердце. То был город славных ремесленных цехов — медников, ювелиров, оружейников, торговцев тканями и скотом, медресе и мавзолеев. Здесь бессмертный Мевляна Джеляледдин сложил свой персидский Коран — «Месневи». Здесь жили и сейчас его потомки и последователи. Здесь, в Конье, родился дед Бедреддина, погибший мученической смертью в Румелии, Абдулазиз. Здесь он сам делал первые шаги в науках. Здесь его нынешние умонастроения нашли отзвук. Его оценили по достоинству. И Бедреддин почувствовал свою силу.
Как-то после утренней молитвы Касым из Фейюма доложил: пришли двое, судя по одежкам, ремесленные мастера, просят свидания, судя по выговору — армяне. То были армянские каменщики. Высокие, стройные, в расцвете мужской красоты. Старший, если судить по серебряным блесткам в курчавой смоляной бороде, с поклоном протянул Бедреддину медный поднос редкостной работы. На подносе стояла инкрустированная перламутром наборная деревянная шкатулка. В ней золотое кольцо с топазом, на камне вырезана переломленная стрелка. Бедреддин знал: по верованьям магов, такое кольцо, называемое Аштарат, если его изготовить во второй фазе луны да окурить амброй, развивает дар созерцания.
Мастера, отступив, встали на колени и просили принять сей дар, перешедший к ним от предков, вместе с их любовью и преданностью. Их звали Ашот и Вартан. Их отцом был старый мастер Вардкес, которого Бедреддин четверть века назад спас из разбойничьего плена. Во исполненье родительского завета, молясь за упокой его души, сыновья ежедневно молились и о благополучии Бедреддина Махмуда. За долгие годы имя это слилось в их душе с образом отца. Могли ли они сидеть спокойно в своем Ларенде, или, как теперь называли сей город, Карамане, и не припасть к его стопам, зная, что Бедреддин Махмуд, достославный шейх и Столп Времени, самолично пожаловал в Конью?
Бедреддин не хотел принимать подарка, слишком он был дорог. Но они так просили, что он не смог их обидеть. Поднял братьев с колен. По очереди долго смотрел им в глаза. Что-то с ними творилось под его взглядом.
Отстранившись, молвил:
— Будь по-вашему! Этим кольцом мы дадим весть, что настал час справедливости и для вашего народа!
Бедреддин знал, сколь доблестно бились полтораста лет назад против монголов плечом к плечу с сельджуками армянские воины под началом царевича Вана и полегли до единого. Знал и другое: для их народа кровавая смута, терзавшая ныне турецкую землю, началась задолго до нашествия монголов. В том устроенье земли, что стало ему теперь видеться, и для этого многострадального племени каменотесов и книгочеев нашлось бы достойное место.
Приняли Бедреддина и суфийские шейхи. Прославленный автор «Толкования хадиса о сорокадневном искусе» Хамидеддин Аксараи, известный из-за своих связей с ремесленниками под кличкой Сомунджу-баба, или Отец Хлебопеков, пришел даже из самой Бурсы. И уединился для беседы с Бедреддином на целую неделю.
Подобно многим суфийским наставникам, Аксараи был ревностным приверженцем единства бытия, по-арабски «вахдет-и-вуджуд», то есть придерживался философского монизма. Но до встречи с шейхом Бедреддином не слыхал он, чтобы кто-либо делал из этой посылки столь крайние выводы: справедливость, дескать, неделима, как Истина, неразрывна, как начало и конец, а посему нет одной справедливости на том свете, а другой — на этом. Вот почему шейх Бедреддин намерен был служить Истине через служение людям.
Некогда сам Аксараи подошел к сему порогу, но отшатнулся в страхе перед разверзшейся ему бездной. Теперь на старости лет оставалась слабая надежда, что преступить его сподобится кто-либо из его многочисленных учеников, скажем Хаджи Байрам, коего он произвел в шейхи. Но тот, основав свой орден Байрамие, пошел путями окольными, коим не счесть концов. И вот — неисповедимы дела господни! — пришел из Египта подвижник и объявил, что готов.
Аксараи благословил его на сей тернистый кровавый путь и отбыл обратно в первопрестольную Бурсу, славя во всех городах, особливо среди ремесленных цехов, вновь возжегшийся светоч, имя коему шейх Бедреддин Махмуд.
