Все больше горожан собиралось на открытых меджлисах Бедреддина, куда мог прийти каждый желающий. Лучшие музыканты играли здесь на флейте, нее, на домбре, на кобузе, пели песни на стихи великих поэтов. В них говорилось о беспредельной любви, о полном растворении любящего в любимой, о горемычных странниках, бредущих трудным путем по жестокому миру. Подразумевались любовь к Создателю, путь самосовершенствования. Но не посвященный в философские тонкости мог услышать в них лишь любовное томление да жалобы на несправедливость жизни.
На один из таких меджлисов пришел успевший прославить свое имя ашик Шейхоглу Сату. Выходец из шейхского рода, он возрос на подобных собраниях, знал им и цену. Недаром молодым человеком бросил дом, положенье, достаток, сделался бродячим певцом.
Бедреддин в его честь заказал певцам газель Юнуса Эмре «Я такое зерно самокатного жемчуга, что затеряно средь океана», которая запала ему в душу после смерти Ахлати. Она оказалась и любимой газелью Сату. Именно песни Юнуса Эмре пробудили в нем страсть к сложенью стихов, и потому он считал его своим пиром, наставником, коему обязан певческим даром, хоть и не сподобился лицезреть его земными очами — опоздал с рожденьем на сто пятьдесят лет.
Шейхоглу Сату годами был старше Бедреддина. Великое множество градов и весей обошел, сотни песен сложил. Но до сей поры не слышал он речей, которые внушили бы ему уверенность: устами сего человека глаголет Истина. В Бедреддина он поверил сразу и не сомневался, что слово его, брошенное в народ, точно зерно в землю, взойдет и оденется живой листвой дел, положив начало согласованию жизни с веленьями совести. С той поры предоставил Сату свой кобуз и свою жизнь в распоряжение Бедреддина.
Бедреддин встал служилому духовенству костью в горле. По какому праву завлекает он их прихожан, завладевает их сердцами и их деньгами? Не берет подношений? Тем хуже. Значит, замышляет смуту, чтобы сорвать больший куш разом. По мелочи — не желает. Знаем мы этих бескорыстников! А вы поглядите, кто у него собирается, — голь да чернь. Сбивает с пути разрешением недозволенного — музыкой, пеньем, плясками. Неспроста сие: беспременно восхотелось ему славы мира. Тесным помнился путь подвижничества, возжелал просторного…
Так зудели улемы и кадий над ухом немолодого удельного бея Караманоглу Мехмеда Второго. Скорый на суд да расправу, Мехмед-бей издавна не жаловал дервишей: мутят, мол, народ, и только. Но в нелюбви его таился подспудный страх. Кровные враги караманских беев — османские государи — шейхов привечали, что ни день, испрашивали у них поученья. Вот и доучились! Наслышан был Мехмед-бей и о единстве бытия, исповедуемого шейхами. Не без причин виделось ему в этом обоснование единства власти, о коем чуть не в голос вопияло измученное усобицей простонародье. А это Караманоглу Мехмед-бею никак не подходило. Сам он, даром что сильнейший из удельных князей, и не тщился собрать турецкие земли под свою руку. А чтобы снова это удалось Османам, упаси Аллах!
Наскучили ему улемские жалобы. Вскричал:
— Я, что ли, привел его в город? Ладно, зовите сюда, во дворец… Со всей учтивостью… Тут мы его пощупаем.
Хулители Бедреддина знали норов своего властителя — смолоду любил жестоко потешаться над высокоумием. На своей шкуре испытали.
Строгий дворец сельджукских султанов, где теперь располагался двор караманского бея, после каирской пышности глянулся Бедреддину простеньким, даже бедным. Мехмед-бей принял его с почетом, усадил рядом с собой на помосте, его сподвижников — полукругом против своих придворных. Угощенье подали обильное, но нехитрое — баранина во всех видах. Вареная, жаренная на вертеле и на курдючном сале, бараньи головы, языки, глаза, ядра. Из птиц — гуси и цесарки. А нравы оказались и того проще. Вокруг трапезовавших вились, что мухи, два карлика шута. Сыпали прибаутками, нередко скабрезными — только бы рассмешить. Если кто-либо из гостей давился от смеха, сам бей или его визирь кидали шутам лакомые куски. Когда карлики начинали досаждать, швыряли в них, как в собак, обглоданными костями.
Подали розовую воду для мытья рук, полотенца. Слуги выгнали шутов. Внесли на подносах сладости, фрукты. Вино в кувшинах.
Караманоглу многозначительно глянул на кадия. Обернулся к Бедреддину:
— Что ж, святой отец, яви нам чудо!
Еще в Каире при дворе мамлюкских султанов понял Бедреддин, что для властителей ученые — те же шуты, только чуть более почтенные, а потому — дорогие. Требование чуда тоже не было для него неожиданным: невежды обычно верят в сверхъестественное и не видят очевидного. Чем караманский бей лучше?
Бедреддин посмотрел ему в лицо, еще нестарое, но потрепанное, недужное. Все оставило на нем свой след: подозрительность, жестокосердие, привычка к власти над жизнью и смертью людей, необузданность, распутство. Но ясней всего читался страх, руководивший каждым его шагом. И то сказать — отец его казнен султаном Баязидом. Сам он бежал под крыло Тимура, угодничал, как шут, выпрашивая милости.
