Они оставили меня в подъезде: Я стоял у первой ступеньки лестницы. Время от времени Пьер перегибался через перила, словно хотел убедиться, что я еще здесь. И каждый раз я махал ему рукой. Он еще смотрел на меня, упираясь в перила подбородком, пока Женевьева Далам, надо думать, открывала дверь своей квартиры. Я услышал, как дверь захлопнулась за ними, и у меня защемило сердце. Но, выходя из дома, я уже не видел причин грустить. Еще на несколько месяцев или — как знать? — несколько лет, пусть бежит время и исчезают одни за другими люди и вещи, в жизни останется незыблемый ориентир: Женевьева Далам. Пьер. Улица Катрефаж. Дом номер 5.
Я пытаюсь навести порядок в моих воспоминаниях. Каждое из них частичка пазла, но многих недостает, и большинство так и остаются не у дел. Иногда мне удается собрать вместе три или четыре, но не больше. Тогда я заношу на бумагу фрагменты, в беспорядке всплывающие в моей памяти, списки имен или совсем короткие фразы. Мне хочется, чтобы эти имена, как магниты, притянули на поверхность другие, чтобы эти обрывки фраз сложились в конечном счете в связные абзацы и даже главы. А пока я провожу дни на большом складе, похожем на гаражи прошлых лет, в поисках давно потерянных людей и вещей.
Джори Брюсс
Эмманюэль Брюкен (фотограф)
Жан Мейер (голубоглазый Жан)
Гаэль и Ги Венсан
Анни Кесли, 11, улица Маронье
Ван дер Мервенн
Жозеф Наш, 33, авеню Монтень
Ж. де Флери (книжный магазин), 2, улица Баст, 19-й
Ольга Ординер, 9, улица Дюрантон, 15-й
Ариана Пате, 3, улица Кантен-Бошар
Дуглас Эйбен
Анна Сейднер
Мари Молитор
Пьеро 43…
Во время этой работы, которая делается на ощупь, иные имена вспыхивают порой, как сигнальные огни, указывая скрытую дорогу.
Так имя «мадам Юберсен», которое я написал наобум, со знаком вопроса, пробудило во мне сначала смутное воспоминание. Я попытался связать «мадам Юберсен» с другими именами в моем списке. Была надежда, что между ними и «мадам Юберсен» засветится линия наподобие тех — зеленых, красных, синих, — что указывают станции и пересадки, если вам надо добраться от «Корвизар» до «Мишель-Анж-Отей» или от «Жасмен» до «Фий-дю-Кальвер». Я дошел почти до конца списка и чувствовал себя потерявшим память, отчаянно силясь пробить слой льда и забвения. И вдруг меня осенило: имя «мадам Юберсен» наверняка было связано с Мадлен Перо. Действительно, она несколько раз водила нас с Женевьевой Далам к этой мадам Юберсен, которая жила в квартире на одной из больших авеню западных кварталов, — название этой авеню я не решаюсь сегодня написать, как будто чересчур точная деталь еще может мне повредить пятьдесят лет спустя, приведя к тому, что называют «доследованием» по «делу», в которое я был вовлечен.
Эту мадам Юберсен я, наверно, хотел до сегодняшнего дня стереть из памяти, как и других людей, встреченных в ту пору, — скажем, от семнадцати до двадцати двух лет.
Но спустя полвека эти несколько человек, свидетели ваших первых шагов в жизни, бесследно канули — и мне думается, кстати, что большинство из них вряд ли могли бы связать того, кем вы стали, с сохранившимся в их памяти расплывчатым образом юноши, которого даже не назовут теперь по имени.
Мое воспоминание о мадам Юберсен тоже расплывчато. Брюнетка лет тридцати с правильными чертами лица и короткой стрижкой. Она водила нас ужинать в ресторан недалеко от ее дома, на одной из улиц, перпендикулярных авеню Фош, — по левой стороне, если стоять спиной к Триумфальной арке. Ну вот, я больше не боюсь, приводя эти топографические подробности. Мне думается, что это столь далекое прошлое покрывается тем, что на юридическом языке называют амнистией. От ее дома до ресторана мы шли пешком, зимой того года, такой же суровой зимой, как и предыдущие, после которых нынешние зимы кажутся мне мягкими, такой зимой, какие я знавал в Верхней Савойе, где ночами вы вдыхаете ледяной и прозрачный воздух, пьянящий, как эфир. Мадам Юберсен носила меховое манто классического покроя. Жизнь ее прежде была, наверно, более буржуазной, чем нынешняя, если судить по беспорядку в ее квартире. Находилась она на последнем этаже современного многоэтажного дома, то ли две комнаты, то ли три, полные картин, масок из Африки и Океании, индийских тканей.
Об этой мадам Юберсен я мало знаю, лишь то немногое, что поведала нам о ней Мадлен Перо в первый вечер, когда мы были у нее в гостях. Она жила одна и была в разводе с каким-то американцем. Судя по всему, она многих знала в балетной среде. Однажды вечером она повела нас очень далеко, в район Басин-де-ла-Виллет, к одному человеку, который, по ее словам, устраивал ежегодно, в определенное число, вечеринку в честь танцовщиц и танцовщиков. Там, в крошечной квартирке, я диву давался при виде собравшихся звезд балета, которыми восхищался в ту пору, — среди них была молодая балерина из Опера, впоследствии ставшая кармелиткой. Она еще жива и, наверно, единственная сегодня могла бы мне сказать, кто был тот таинственный балетоман.