Линию фронта они одолели благополучно – Мустафе повезло. Во всём повезло – немцы могли десяток раз обнаружить его и убить, но не обнаружили и не убили – это во-первых, во-вторых, пленный мог заартачиться, метнуться к своим окопам, поднять тревогу, взорвать линию фронта, превратить серый рассвет в рыжий ад, но он этого не сделал – кишка оказалась тонка у господина инженера (а в стрелковом батальоне, ещё до приезда Горшкова, с немцем малость побалакали и сообщили Мустафе, что взятый им «язык» – инженер по связи), превратился он в варёный огурец и позволил доставить себя без особых проблем в русские окопы, в-третьих, командир стрелкового батальона был ранен и, поскольку находился без сознания, то не передал своему заму, что в зоне их действия должен появиться разведчик артполка, идущий с той стороны, – в общем, Мустафу не ожидали, а раз не ожидали, то запросто могли угостить горячим свинцом и его самого, и пленника…
В общем, повезло Мустафе.
Инженер-связист, очень похожий на располневшего одесского лавочника, по фамилии Тольц, оказался ценным кадром, многое ведал и про штабы дивизий, расположенных на этом участке фронта, и про то, как они связаны друг другом, в какой подчинённости, – после допроса к Семёновскому приехали два командира из штаба армии и увезли с собою пленного. Майору же Семёновскому наказали оформить орден на человека, взявшего этого «языка».
Семёновский не выдержал и завистливо пожал руку старшему лейтенанту:
– Ну, Горшков, на этот раз ты попал точно в десятку, – начштаба панибратски подмигнул. – Как, говоришь, фамилия твоего мастака. Который так лихо сработал, а? Велено оформлять на орден, – Семёновский многозначительно приподнял указательный палец.
Про орден старший лейтенант уже слышал, назвал фамилию Мустафы. Майор записал её, записал имя, спросил про отчество.
– Отчества у него нет, – сказал Горшков. – Не знает он своего отчества.
– Детдомовский, что ли?
– Детдомовский, – подтвердил Горшков, – ни матери, ни отца не помнит, сгинули в Гражданскую.
– Ладно, без отчеств люди тоже живут и очень неплохо себя чувствуют, – произнёс Семёновский неожиданно примирительным тоном.
– Товарищ майор, разрешите поправить вас…
– Ну? – Семёновский сложил брови удивлённым домиком, приподнял их. – В чём дело?
– Вы неправильно записали имя моего разведчика. Он у нас Мустафа, вы сделали его Мастуфой. Мустафа, вот как надо.
– Один хрен, что в лоб, что по лбу, – недовольно проговорил Семёновский, раздражённо хрустнул костяшками пальцев, но всё-таки исправил «Мастуфу» на «Мустафу», недобро покосился на старшего лейтенанта: – Так тебя устраивает?
– Так устраивает, товарищ майор.
– Ладно, можешь быть свободен. Орден оформлю как только, так сразу, – назидательно произнёс Семёновский и, поймав недоумённый взгляд начальника разведки, пояснил: – Как только получу подтверждение из штаба армии о том, что твой Мустафа действительно приволок ценную птицу, так сразу вручу Красную Звезду.
– А если в штабе армии не подтвердят, тогда что, товарищ майор?
– Тогда Мастуфа твой пролетел мимо.
– Не Мастуфа, а Мустафа.
– Я же сказал – один хрен! Он же у тебя не православный… Еретик небось?
– Не знаю, я не спрашивал.
– В таком разе, он тем более пролетит. Понял, Горшков? Всё, можешь быть свободен.
Старший лейтенант на это невольно покачал головой и ушёл. Конечно, Семёновский – не единственная спица в колеснице, и на него есть управа, – можно пойти, например, к командиру полка или дальше – к начальнику разведки дивизии, либо ещё дальше – к начальнику разведки корпуса, но тогда Семёновский закусит удила и не даст Горшкову спуска ни в чём – будет преследовать до самого Берлина… Вот такая натура у майора.
Так что лучше скользкий вопрос этот спустить на тормозах и сделать так, чтобы и волки были сыты и овцы целы, и небо над головой голубело безмятежно.
Придётся явиться к майору с каким-нибудь трофейным подарком, и сделать это надо сегодня, либо завтра. Послезавтра может быть поздно…
Пока Горшков находился в штабе, погода испортилась, откуда-то из дальних далей приползли дырявые, мокрые от воды облака, пролились на землю мелкой противной влагой. За первой грядой облаков, будто в масштабном наступлении, приполз второй вал, грохоча жестяно, громко, добавил ещё воды, тропки в лесу, где располагалось артиллерийское начальство, расклеились, поплыли, сделались вязкими. Лес стал грязным.
– Тьфу! – отплюнулся старший лейтенант. – А ещё называется лето!
Впрочем, вполне возможно, что лето на войне таким и должно быть – ни на что не похожим, ржавым, капризным. Про себя Горшков решил, что если Семёновский зажмёт орден Мустафы, то надо будет обращаться к начальнику разведотдела дивизии; подполковник Орлов – мужик душевный, разведчиков, подчинённых своих, ценит, авторитета у него этажа на два больше, чем у Семёновского, так что Семёновский, если затеется дуэль, должен иметь бледный вид и синие губы. Иного выхода у Горшкова нет, только этот. Неужели Семёновский всё-таки зажмёт орден Мустафы?
Тревожно что-то сделалось Горшкову, воздух над головой потемнел, налился пороховым смрадом, показалось, что дождь, который только что закончился, сейчас начнёт лить снова, старший лейтенант поднял голову, скользнул взглядом по облакам – дряблым, источающим сырость, – понял, что дождь действительно вот-вот посыпется опять, поморщился недовольно – не нравились ему сегодня действия погодной канцелярии, поправил ремень на гимнастёрке и направился к взлобку, где были вырыты землянки разведчиков.
У землянок его встретил Охворостов.
– Ну что, старшина, порядок в танковых войсках?
– В танковых не знаю, а у нас порядок – ни одного происшествия. Тьфу-тьфу! – старшина суеверно плюнул через левое плечо.
– Как там Мустафа?
– Спит. Разбудить?
– Не надо. Пусть спит хоть до завтрашнего вечера.
– Чего в штабе нового, товарищ старший лейтенант?
– Как всегда, майор Семёновский держит себя на уровне заместителя командующего армией – по обыкновению недоступен, гневлив, высокомерен.
– Это он умеет делать. Науку шарканья подошвами изучил на «пять». Подчинённого может раскардашить тоже на «пять». Специалист.
– Ладно, старшина, утро вечера мудренее. Посмотрим, что будет завтра.
– Завтра будет то же, что было вчера, товарищ старший лейтенант, – тут Охворостов неожиданно смутился и добавил: – Это не я сочинил – песню однажды такую услышал.
– Сочинили её, наверное, какие-нибудь махновцы. Что-то я не слышал такой песни… Пока отбой, Егор Сергеич, отдыхай, – тут Горшков увидел Пердунка, запоздало вымахнувшего из землянки разведчиков и с мурлыканьем подкатившегося под ноги к командиру.
На груди, которую Пердунок тщательно вылизывал каждый день, трофейными красными чернилами, которые немцы использовали в качестве штемпельной краски, кто-то из ушлых разведчиков, – наверное, Арсюха Коновалов, – нарисовал звезду.
– Краснозвёздный кот – это что-то новое в нашей армии.
Горшков взял Пердунка на руки, хоть и грязен был кот, пыль слетала с него плотными кудрявыми слоями, и блохаст был – насекомые поедом ели его. Пердунок даже на руках командира не мог сидеть спокойно, дёргался, сопел по-собачьи, кусал себя, ёжился, прицеливаясь к чему-то, норовил потереться шкурой об изгибы пальцев, – а старший лейтенант не брезговал им, и никто из разведчиков не брезговал, не уклонялся от общения – все брали кота на руки, отдавали ему последнюю еду, а один сообразительный умелец – вона! – даже пометил Пердунка красной звездой… Чтобы не потерялся.
– Пошли домой, – сказал коту Горшков.
Против этого Пердунок не возражал.
