Старший сын тем временем начал ходить и говорить, но эти подвиги почему-то не радовали О-Эс. Он вспоминал о том, чего лишился, и злился на сына – за то, что он появился на свет один, а без брата-близнеца.
Наконец, полковник решил завести второго ребенка тайком. Он, по долгу службы, умел хранить тайны и вообще врать. Так на свет появился запрещенный Стас. Он с самого детства походил на папу и вскоре стал любимчиком в семье. Игорь, которому было четыре, это почувствовал.
Первое столкновение между братьями произошло через два года после рождения Стаса. Игорь не ходил в воспитательные заведения для разрешенных детей, его всему обучали дома. Поэтому риска, что он расскажет кому-то о существовании брата, вроде бы, не было. И все же Игорь, осознав свою власть над Стасом и родителями, однажды закричал на прогулке:
– А у меня есть братик! Он прячется в шкафу!
О-Эс пришлось приложить немало усилий, чтобы замять инцидент. Он объявил Игоря «чутким» мальчиком с «чересчур живым» воображением. Проще говоря – сумасшедшим.
Игоря упрятали в специальный интернат для разрешенных детей. Полковник предупредил учителей, что ребенок может выдумывать себе невидимых друзей и даже невидимого братика, и просил быть с ним поласковей.
Пока Игорь восемь лет безвылазно торчал в интернате и копил злобу, Стас вовсю пользовался положением любимого сына. Он получал любые игрушки, вечерами играл с отцом и много ел. Есть, в отличие от многих детей, он полюбил с детства. Его, как и старшего брата, всему обучали дома, но к наукам он рвения не проявил. Зато ему нравились подвижные игры и тренировки в военном стиле, которые проводил с ним отец. Стас научился драться, умел отжаться на одной руке тридцать раз и мог, не запыхавшись, пробежать почти километр. Конечно, бегать ему приходилось в подвале, в специально оборудованном зале.
Полковник не мог нарадоваться успехам сына и подумывал о том, чтобы как-нибудь обманом достать разрешение для Стаса. Но тут случилось несколько катастроф одновременно.
Во-первых, О-Эс выгнали на пенсию. В Патрук – Войска Патрулирования Края – с каждым годом шло все меньше молодых парней. Армия становилась не нужна: во всем Верхнем Мире был мир.
Во-вторых, в интернате, где держали Игоря, сменился доктор. Пятнадцатилетний сын полковника прошел очередную проверку, был признан здоровым и отпущен на свободу – поскольку все экзамены он давно сдал. Игорь вернулся домой.
В-третьих, Стас, который тосковал по настоящей жизни, тайком выбрался на поверхность и устроил драку во дворе ближайшей школы для разрешенных детей. Милиция напала на след…
– И вот, прикиньте! – Стас вскочил и, размахивая руками, стал изображать в лицах последнюю часть истории; Запрещенные сидели, разинув рты. – Поднимаюсь я домой из спортзала, а там брательник мой. Я уже и забыл, какой он, только на фотках видел. Отец весь синий сидит, а Игорь на него орет и плюется. И говорит, что сейчас пойдет и меня заложит милиции! Ну я к нему подхожу и – р-раз такой! В живот! Что, говорю, не ожидал, гад? А он, хоть и старше, хлипкий такой, сразу сложился!.. Я ему еще так! А потом ногой…
Игорь не только сложился, но и загремел в больницу. Через неделю после драки он еще не пришел в себя, и врачи говорили, что он, может быть, никогда не будет снова говорить и ходить. Полковник, у которого теперь не осталось ни одного разрешенного сына, сорвался и накричал на Стаса. Тот собрал вещи и ушел из дома, но, не успев миновать и двух кварталов, попался милиции.
– Дальше вы все знаете. Я в тюрьме сидел, а потом меня выпустили за хорошее поведение!
Коля, уже знавший, что это не так, наклонился к Инге и спросил:
– И вы что, ему верите? Каждому слову?
– Конечно, нет, – серьезно ответила отличница. – Тут вообще все про себя врут! Но он хотя бы смешно это все рассказывает.
Коля вспомнил, как Стас изображал хруст костей, которые ломались при избиении брата, – и содрогнулся. Ему почему-то было ни капельки не смешно.
---
Он прожил с Запрещенными две недели, прежде чем впервые попытался сбежать. Это были две недели оцепенения, странного безразличия ко всему. Образ Олега никак не выходил у него из головы. Он представлял себе тело светловолосого мальчика на асфальте и людей, стоящих вокруг. И каждый раз, когда эта картина всплывала перед глазами, ему казалось, что он смотрит на Олега с собственного балкона. Что тело лежит не на дороге, забитой нервно сигналящими машинами, а под окном его дома. Может быть, он просто не знал, как выглядит с высоты улица, на которую упал Олег, и не мог ее мысленно увидеть. А может, ему просто хотелось стоять на своем балконе…
Нет, Коля почти не скучал по дому, по маме. Смерть друга будто лишила его всех чувств, даже тоски. Лишь иногда он ловил себя на мысли: если бы оказаться сейчас там, в Москве, стало бы легче. Он бы стоял и смотрел на пустой асфальт под окнами – и однажды образ друга стерся бы. Как будто Олега убрали с асфальта. Приехала «скорая» и увезла…
