А чуть левее, по другую сторону алькова, буйствует весна, в белом цвету стоят деревья, в высокой траве пламенеют яркие цветы. Молодой и сильный охотник, выйдя из зарослей, замахнулся копьем на припавшего к земле перед прыжком тигра. Профессиональный жест. На лице, в позе уверенность. Ясно, что это очень искусный зверолов… А вдали, огибая высокий пологий холм, скачет во весь опор всадник, преследует газель, которой удалось увернуться от его стрелы, теперь она стремительно уносится в степь…
С некоторого расстояния не видно, что картины эти, во всю стену, набраны из отшлифованных кусочков разноцветных камешков. Смотришь, и начинает казаться, что ощущаешь веяние степного ветерка, пропитанного терпким запахом трав, слышишь стрекот кузнечиков, перекличку перепелов и шорох трав под легкими копытами газелей…
Одна картина незаметно переходит в другую. Там многоводная, залитая солнцем река и плывут по ней в большой лодке воины. Четко очерчены их лица. Скорее всего на картине изображены конкретные люди, какие-нибудь предки правителей Мараканды и их приближенных. Судя по выражению их лиц, не на прогулку они отправились и не на охоту, а на войну. На головах у всех шлемы, в руках щиты, вверх торчат пики. На носу лодки стоит предводитель и, заслонившись ладонью от солнца, вглядывается вперед, на нем сверкают доспехи, на боку меч. Белая джига[24] над его шлемом из страусового пера свидетельствует о высоком сане. Кто знает, быть может, это сам царь ведет в поход свою дружину. Ведь до покорения Согдианы Персией она была самостоятельным государством, и правили ею могущественные цари, о которых древними поэтами сложено множество дастанов…
Уставшие сидеть поднимались и выходили прогуляться, беседуя, по галерее среди пальм.
И Намич тоже в другое время, пожалуй, покинул бы хоть на полчаса свой трон, чтобы пройтись с Набарзаном по галереям дворца, а может, и выйти в сад подышать воздухом, да беседа была у них столь интересной, что не хотелось прерывать ее. Набарзан рассказывал о сражении с македонским войском при Гранике и при этом восхвалял Великого царя Дариявуша, его отвагу, говорил о том, как он искал возможности вступить в единоборство с македонянином Искандаром, решив спор по-рыцарски, победить или погибнуть в честном бою… Он проиграл это сражение лишь потому, что Ахура — Мазда отказал ему в покровительстве… Намич слушал внимательно, а сам думал: «Почему же Всемогущий лишил нашего Великого царя своего расположения?.. Разве мы недостаточно ему молимся? Или не делаем жертвоприношений?..»
Негромко и ровно звучал голос Набарзана, однако по тому, как он то сжимал пальцы в кулак, то начинал барабанить по подлокотнику унизанными перстнями пальцами, легко было понять, какие переживания он вновь испытывает, повествуя о том, что видел собственными глазами или хорошо знал по рассказам других очевидцев.
Македонянский царь Искандар, погрузив свое войско на небольшую флотилию, переправился через Геллеспонт в самом узком его месте, решив высадиться недалеко от Трои. Искандар стоял на носу флагманского корабля, и, когда они приблизились к азиатскому берегу, он метнул копье, загадав: «Если оно воткнется, то поход будет успешным, если же угодит в камень или скользнет, лишь коснувшись поверхности суши, то, значит, боги к нему не благоволят и придется у них вымаливать удачи, принеся жертвы Зевсу, Афине и Гераклу». Копье глубоко вонзилось в берег Азии.
Копье издревле считалось как в Элладе, так и у народов Азии оружием, которое использовали боги для выражения своего отношения к поступкам людей. Поэтому «завоеванные копьем» земли считались даром богов. Копье, вонзившееся в край империи Ахеменидов, служило для Искандара символом.
Великий царь Дариявуш, который сам «копьем завоевывал» соседние земли и присоединял к своей империи, узнав об этом, страшно разгневался и решил хорошенько проучить незадачливого юношу и его главного полководца Пармениона, который уже далеко не молод и обладает достаточной мудростью, чтобы предостеречь молодого царя от опрометчивых поступков. Рыцарская честь взывала к нему, чтобы он сразился с другим рыцарем. Истинный рыцарь мог отказаться от сражения с вражеской пехотой, с крестьянскими фалангами, ибо такие битвы не предусмотрены кодексом чести. Но уступить поле битвы другому рыцарю, не скрестив с ним оружия, — этого не мог позволить себе не только Великий царь, но и любой из представителей персидской знати…
Дариявуш решил дать сражение зарвавшемуся Искандару, не впуская его в свою страну далее реки Граника.