Спитамен пальцами загасил ватный фитиль в глиняной плошке. Сел на подстилку и велел Шердору сесть рядом. Одатида расстелила перед ними дастархан, принесла в кувшине кумран[46] и, налив в большие касы, подала сначала мужу, потом гостю. Затем поставила два блюда, одно с ломтиками пишлака — пресного сыра из овечьего молока, второе — с кусками холодного мяса.
Муж велел ей отодвинуть полог, загораживающий вход. Это означало, что в юрту может войти всякий, кто пожелает. А дожидавшихся прибытия Спитамена в аиле было немало. Не прошло и получаса, как один за другим стали входить уважаемые люди кочевья, главы обширных семейств, подсаживаться к дастархану. Помолясь, приступали к трапезе и, не прерывая ее, обменивались новостями. Нередко Спитамену приходилось разбираться в спорах. Если спорящие стороны не приходили к согласию, то все ждали, что скажет Спитамен, на том и сходились. Довольны иль недовольны остались, но виду ни тот, ни другой не подавали. Решений своих Спитамен не менял. Его слово считалось законом.
Затем Спитамен велел привести пленного.
Юнона привели, поставили посреди юрты на колени.
— Ну?.. Как зовут тебя? Откуда путь держишь? Что ищешь в чужом для тебя краю?
Пленник медленно поднял голову, оглядел из-под рыжих бровей Спитамена. Однако молчал.
— Ты меня не понял?.. А вчера мне показалось, ты толкуешь по-согдийски…
— Не хуже твоего. Но мне не о чем с тобой говорить, варвар, вы ничего от меня не услышите, — произнес негромко пленник.
Спитамен сжал до хруста кулак и, постукивая им о колено, усмехнулся:
— Ты слишком самонадеян, юнон. Что-то услышать мы всегда сможем: скажем, твой стон или, по крайней мере, хруст ломаемых костей. Однако членораздельная речь для нашего слуха более приятна. Кто были твои спутники?
— О мертвых не говорят плохо, да будет им пухом земля. Хорошие были люди.
— Лишь родная земля может стать пухом. А они лазутчики. И гнить им в чужой земле.
— Они выполняли долг.
— Перед кем? — со злой усмешкой спросил Спитамен, растягивая слова.
— Перед родиной и сыном Зевса.
— Где твоя родина, а где Согдиана… Что делить нам?
— Наша родина там, куда ступает наша нога. Так сказал великий Александр. Скоро весь мир, по воле Зевса, будет принадлежать ему. Так хочет Александр. И нет в мире сил, способных ему воспрепятствовать.
Пленный говорил быстро и громко, глядя в упор на Спитамена, уверенный в правдивости своих слов, а появившийся в его глазах блеск свидетельствовал, что он почтет за счастье умереть за своего царя. «Твоя сила, Двурогий, в таких вот фанатично преданных тебе воинах, — подумал Спитамен. — И слабость твоя — в них же… Когда они перестанут верить в твое божественное происхождение и ты превратишься для них в простого смертного, ты лишишься той силы, с помощью которой сокрушил непобедимого Дариявуша…»
— Назови свое имя, юнон.
— Какая тебе разница? Ты же не страж у врат рая, чтобы дознаваться, кто есть кто и взвешивать на весах грехи и добродетели.
— Мы взвесим их здесь, в этой юрте. И решим, как с тобой поступить. Нам известно, что Двурогий Искандар давно обратил взор в нашу сторону. Известно ли тебе, когда он намерен испробовать острие своего копья о наши пашни?..
— Мне известно только, что, отомстив Дариявушу за те унижения, которые терпела от него наша страна, он повернет обратно. Так он сказал воинам.
— Тогда почему ты и тебе подобные шныряете по нашей земле?
— Люди чужой страны нередко приходят и с добрыми намерениями: ознакомиться с местными обычаями, порядками и завязать торговые отношения…
— В таком случае не приходят украдкой, согласись, юнон. Лучше скажи, сколько у Искандара всадников и пеших воинов? И чем они вооружены?
— Войска у него достаточно, чтобы завоевать мир, а оружие достойно его храбрых воинов.
— Миром владеет единственное божество — Солнце. Не хочешь ли ты сказать, что твой Двурогий царь могущественнее Митры? — спросил Спитамен, с трудом сдерживая гнев.
— Я этого не сказал. Но не забывай, он — сын Зевса!
— Ложь! — воскликнул Спитамен, вскакивая с места, кувшин опрокинулся, и из него с бульканьем пролился кумран. — Это ложь!.. Мы Солнце именуем Митрой, а вы Зевсом, но суть от этого не меняется. Солнце несет людям жизнь и радость. А твой царь вокруг себя сеет смерть, проливает реки крови. От благородного отца не может родиться злодей!..
— И Солнце не всем светит одинаково, — возразил пленный. — Где-то купаются в его благодатных лучах, пышно цветут и благоухают прекрасные сады, цветники, а где-то его огненные лучи испепеляют и последнюю травинку…
— Ничего, мы не трава, которую можно скосить под корень… Мы и без тебя хорошо осведомлены о том, сколько у Двурогого войска и какое у него оружие. И мы не боимся его…
Пленный громко захохотал, запрокинув голову и широко разевая рот, хотя глаза его оставались свинцово-холодными и внимательно следили за выражением лица и жестами предводителя незнакомого ему племени. Нахмурив брови, он сказал: