— Сударыня, юный Паоло живет, дышит и радует нас своим обществом даже после того, как поделился своей личностью, потому что ваш сын не в большей степени является лордом Зев'На, чем вы сами. Это легенда, миф, сотый талант. Дважды в эту ночь я перечислял дары, не подозревая о том, что мне помогла проговорить этот список сама его вершина, его загадка. Кто способен столь полно отринуть собственную жизнь и принять взамен тело, разум и дух другого — взяв взаймы его силу или отвагу, умения или знания, — а после вернуть ту, другую, душу неповрежденной? Кто сможет совершить это и сам сохранить целостность? Ваш сын, сударыня, — дар'нети, ему шестнадцать лет, и, как случается почти что с каждым из нас, его дар пришел к нему с нежданной, ошеломляющей и таинственной внезапностью. И в чарующей прихотливости Пути он, по всей видимости, оказался Сплетающим Души, обладателем редчайшего из талантов дар'нети, носителем дара, который таит в себе великолепнейшие возможности и сложнейшие последствия. И он даже не подозревает об этом.
Пять дней я провел, купаясь в крови. Мой гнев прорвал все границы, когда я шел по почерневшим руинам Эфаха, мимо шестов, на которые, словно молочные поросята, были насажены дети, мимо ям, где сгорели старики и женщины. Когда пришло известие, что грабители-зиды были замечены возле долины Сераф, я, не слушая больше ничьих предостережений, повел в погоню двенадцать сотен солдат. Зиды привели нас в Пустыни, где в засаде нас поджидали три тысячи их самодовольных собратьев. Но их должно было оказаться вдвое больше, чтобы они смогли избежать моего гнева, и, когда все они погибли или сбежали, я рыдал, потому что больше некого было убивать.
Жарким вечером нашей кровавой победы мы возвращались в лагерь, когда последний луч погас, укрыв плащом тьмы погибших и раненых, которых мы уложили на телеги или нагрузили на лошадей. После обычного сражения солдаты разводили костры, грели воду, чтобы омыть раны себе и товарищам, смыть грязь битвы, приготовить еду. Звуки сочувствия и единения сплетались в ночи: мужчины и женщины, звенящие котелками и чинящие оружие, поющие песни или рассказывающие истории. Но когда эта ночь обвилась вокруг нас, лагерь остался темен. Солдаты падали на твердую, голую землю и больше не двигались. Но я не думаю, что они спали.
Я спрыгнул с коня и отдал поводья темноглазому мальчишке, который таращился на мои опаленные, пропитанные кровью рукавицы.
— Пусть к рассвету конь будет готов.
— Да, государь. — Мальчишка опустил взгляд.
Двое адъютантов ехали впереди, их бледные, покрытые песчаной коркой лица в сгущающейся тьме казались принадлежащими каким-то древним идолам — нечеловеческими. Я передал приказы часовым, отослал новости и благодарность Мен'Тору, который вел свои изнуренные схваткой войска до самого Авонара, чтобы укрепить гарнизон, и отпустил их. Несколько часов сна, и я вернусь к вопросу Паоло о моем сыне. Я не мог позволить Герику прожить еще один день, предать нас еще один раз.
— Государь! — Барейль откинул полог шатра. Одежда дульсе была пропитана потом и кровью. Пока я вел войска в пустыню вслед за налетчиками зидов, Барейль оставался в долине Сераф, помогая выжившим и следя за тем, чтобы все сведения, какие они могут сообщить нам об этом нападении, были записаны для меня.
— Я уже собирался ехать вас искать. Я послал за мастером Вен'Даром, как вы мне приказали, но ни его адъютанты, ни Бастель не видели его вот уже несколько дней. Они были уверены, что он находится с вами. И вам пришло срочное донесение из Нентао. Квартирмейстер говорит, что оно прибыло пять дней назад.
«Нентао… Сейри».
Мое раздражение отсутствием связи с Вен'Даром может подождать. Я сдернул заскорузлые перчатки и бросил их на землю, выхватил письмо из рук дульсе и сломал печать. Все линии и трещинки на моих руках были полны запекшейся крови.
— Пять дней! Что за несведущий ублюдок позволил ему пролежать здесь пять дней?