— Пожалуйста, еще только одна история — и пойдем наверх.
Под глазами у него темнели круги, кожа натянулась на скулах. Когда в последний раз он спал хотя бы пару часов подряд? Если бы только я могла убедить его поговорить о вещах действительно важных…
Час был поздний. Седеющий хозяин гостиницы подпирал рукой тяжелый подбородок, а мальчишка задремал в углу, позволив половине светильников прогореть и угаснуть. Пошатывающаяся от усталости служанка еще раз обнесла элем стол, за которым сидело четверо мужчин. Двое были странствующими ковочными кузнецами, искавшими работу среди путешественников. Третий, сухопарый жестянщик, по-видимому, умудрялся ввязываться в забавные приключения везде, где только ни бывал. Четвертый же, крупный седобородый мужчина, в течение всего вечера методично напивался и почти не разговаривал. Когда он потянулся за очередной кружкой, жестянщик положил ладонь на его волосатое плечо.
— Что-то очень уж ты прикипел сегодня к кружке, приятель. Мы уже все свои байки выложили, да так, что головы опустели, а глотки пересохли. Думаю, теперь твой черед рассказать нам историю.
— Вам моя история придется не по вкусу.
— Это еще почему?
— Она не из тех, что приятно послушать расслабляющейся компании.
Несколько задержавшихся в разных уголках зала гостей принялись его уговаривать.
— Расскажи, добрый человек. А решают пусть слушатели. Что приятного в историях о преступниках, голых торговцах и сборщиках налогов?
— Давай, дружище, — подбадривал жестянщик. — Если ты одаришь нас неприятной историей, мы просто закажем еще по кружечке, чтобы взбодриться духом, а после расскажем еще по байке на закуску.
Когда бородач начал рассказ, слова неохотно срывались с его языка, словно лишь огромный их вес вынуждал мужчину произносить их. Его голос был очень низким, рокочущим, с мягким, плавным говором Северного Валлеора — земли каменистых зеленых холмов, холодных голубых озер и суровых голодных зим.
— Я пасу овец у Лах Вристал. Начал я это дело лет двадцать назад, с одной только парой на расплод. Весь свой двенадцатый год я трудился от темна до темна, чтобы заработать свободу и этих овец. Когда мой долг был выплачен, я нашел себе уголок и построил домик для себя и скотины.
Я нашел себе жену во Вристале, и через пять весен у меня было двое сыновей и дочка — эти выжили, и только одного младенца я похоронил. Старший мой, Хью, вырос добрым овцеводом, работал со мной плечом к плечу. Дочка взяла на себя все хозяйство, едва ей исполнилось десять, когда ее мать померла от лихорадки. Не было ни дня, чтобы она не готовила, не пряла или не сбивала масло.
Только мой Том рос, как крапива под забором. Он родился с увечной рукой, и мать его избаловала. Он целыми днями бегал по холмам и играл на травяной свистульке. Нет, он помогал и пасти, и стричь овец, но только душа у него к этому не лежала, только к музыке и холмам. Я говорил ему, что он поймет, когда вырастет: только чтоб прокормить себя, ему придется работать вдвое больше, чем здоровому человеку.
Однажды, недавней ночью, Том вернулся домой поздно, и луна была в его глазах.
«Па, — сказал он, — я видел дорогу, которая ведет туда, где ты никогда не бывал».
«Полно дорог, где я не бывал, — ответил я, — но только не ближе чем в трех днях пешего ходу отсюда. Если овца может туда пройти, могу и я».
«Нет, па. Эта дорога ведет в другую страну. Небо там фиолетовое с черным и все в молниях, звезды там зеленые, а земля нет. Это сломанное место, па, и я хочу пойти туда и посмотреть, на что оно похоже».
Тогда я выпорол мальчишку, решив, что, должно быть, он напился во Вристале. Неважно, сколько я залил за ворот нынче ночью, дома у нас крепкой выпивки не жаловали. Но пока я бил Тома, он не сказал ни слова, не спорил и не кричал, как мог бы в другой день, только смотрел на меня молча, и в глазах его стояла луна.
Следующей ночью он снова поздно вернулся домой.
«Па, — сказал он, — я отведу тебя к этой дороге. Одноглазый человек сказал, что я принадлежу к той стране, а не этой, но я хочу, чтобы ты сам увидел ее, прежде чем я уйду. Вдруг ты мне поверишь и не будешь больше думать, будто я не гожусь тебе в сыновья».
«Ты что, связался с бродячим циркачом? — спросил я. — Все они воры, мошенники и лжецы».
«Он не циркач, па. Он горбун, не выше твоего ремня, с бородой до пояса. У него только один глаз, с фиолетовым зрачком, а там, где должен быть второй, — сросшаяся складка кожи».
«Ты опять пил, Том, — решил тогда я. — Я выколочу из тебя эту дурь».
«Я понимаю, па», — вот все, что он ответил, и встретил побои так мужественно, что у меня духу не хватило закончить дело, и я бросил розгу после пятого удара.
«Больше ты ночью из дому не выйдешь, — сказал я ему. — Будешь работать, пока не свалишься с ног, чтоб было не до выпивки».
«Мне надо уйти, па. Увидеть, что там за той дорогой под черно-фиолетовым небом».
