В последующие дни, как бы я ни пыталась подступиться к Герику, он отказывался говорить о своих действиях в ночь налета. И хотя сознание того, что он остался невредим, быстро заслонило мою досаду, я не могла закрыть глаза на один простой вывод. Герик сбежал, в то время как люди куда менее искусные в сражении, чем он, погибли, защищая всех нас. Когда-нибудь ему придется это признать. Если ему предстоит вырасти человеком чести, значит, он должен об этом думать.
Учтивость Раделя оставалась неизменной. И я видела, что Герика это терзает куда больше, чем презрительные взгляды и обидные шепотки наших спутников. Однажды вечером, несколькими ночами позже налета, когда Радель отправился стоять на страже, я предприняла еще одну попытку.
— Нам нужно поговорить об этом, Герик. Ты не произнес и десятка слов за эти три дня. И не смотришь мне в глаза.
Его лицо вспыхнуло, и он швырнул чашку в грязь.
— Что я делаю, а что — нет, никого не касается. Можешь звать меня трусом или демоном, как хочешь — мне плевать. Только оставь меня в покое!
Он устремился в ночь, заставив тьму «затрепетать» от его неистовой злости.
— Он не может сражаться, сударыня, — некоторое время спустя тихо заметил Паоло, сидевший по ту сторону костра. — Просто не может. Мне кажется, он боится.
Но Паоло не мог, а Герик не хотел объяснить мне, чего же он боится.
Восемнадцатью днями позже отъезда из Прайдины мы въехали в обрамленные мощными башнями ворота Монтевиаля, столицы Лейрана, самого могущественного города в мире — самого могущественного мирского города, если точнее. Миряне — так дар'нети, живущие в Гондее и в ее стольном граде Авонаре, называли тех из нас, кто лишен магической силы. От этого слова у меня мурашки бежали по коже. Эти «бездарные» люди были моими друзьями, знакомыми, родными. Ум, мудрость, остроумие цвели здесь, равно как и многие наши недостатки.
И все же моих сородичей, знающих правду о лордах Зев'На, что кормились и наслаждались нашими несчастьями, и о славной магии дар'нети, непоколебимо противостоящей их злобе в далеком полуразрушенном мире, можно было перечесть по пальцам одной руки. После всего выяснившегося за последние шесть лет казалось странным и немного постыдным, что мои друзья, знакомые и родные волновались о собственных заботах, сохраняя столь ужасное неведение.
Мы прибыли далеко за полдень, подъехав к мосту через широкую, ленивую реку Дан. Над нами было серое небо, сплошь затянутое легким маревом, едва ли смягчавшим удушливый зной. Стяги с красными драконами безвольно обмякли на флагштоках, изредка всплескивая на налетающем с реки дурно пахнущем ветерке. Выше по течению сточные канавы выплескивали через стены городские нечистоты в медленно текущую воду. Оборванные разносчики, продававшие все на свете — от больных цыплят и церковных кружек для подаяния до лекарств от чирьев и подагры, — кишели повсюду в ветхом городке, разросшемся снаружи за столичными стенами.
К концу дня у ворот всегда бывало людно, но такого столпотворения я еще не видела. Тракт к западу от города был запружен на пол-лиги, даже за каменным мостом. Толчею усугубляло то, что желающих покинуть город было не меньше, чем стремящихся внутрь. Встревоженные путники теснились, пихались и орали друг на друга. Животные ревели, тащась за хозяевами.
Двое мужчин переругались посреди моста из-за сцепившихся колес своих повозок, осыпая друг друга проклятиями и выхватив ножи. Мы спешились и, ведя за собой впряженную в повозку лошадь, локтями проложили себе дорогу сквозь толчею. Обрывки жалобных, сердитых и испуганных шепотков долетали со всех сторон: «Не впустят, у них нет записей о моей кузине…»; «В ворота никого не пропустят без поручительства кого-нибудь, известного чиновникам…»; «Наши фрукты сгниют, если придется везти их из города в город; а эти, за стенами, сдохнут с голоду…»; «Да так им и надо…»; «Обмочиться страшно…»; «Исчезли, говорят, ни волоска не осталось…»; «Калек арестовывают…»; «У кого есть свидетельства, что он живет в городе? Мы просто в нем живем…»
Телеги с податями, разумеется, быстро исчезли за воротами, но остальным путникам пришлось встать в очередь и ждать, чтобы объяснить цель приезда местному чиновнику. Те, кто мог предъявить свидетельства о благородном покровительстве, королевский торговый патент или тугой кошелек, быстро продвинулись в начало очереди. Получивших разрешение впускали в город. Тяжеловооруженные мечники, стоящие по обе стороны от чиновника, были облачены в красные королевские мундиры, а сразу за подъемной решеткой ждали еще солдаты, ощетинившиеся пиками и обнаженными мечами.
Голубые глаза Раделя скользили по толпящимся просителям, грязной реке, массивным привратным башням и городским стенам, выщербленным в те годы, когда война настолько близко подобралась к самому сердцу Лейрана.
— Длань Вазрина, — протянул он, оттолкнув трех оборванных, хихикающих беспризорников, которые так и терлись о мою накидку, неуклюже, но упорно стараясь обшарить ее карманы, и вытер руку о плащ. — Что же это за место?
