В следующие несколько часов каждый из оставшихся четверых посетил меня, сообщив о том, что ему не удалось ничего выяснить ни о недозволенных проникновениях во дворец, ни о тайных чарах или открытых порталах, позволивших злодею сбежать. Я же пристально изучал не столько содержание их докладов, сколько самих посланцев, пытаясь заметить нервную дрожь или уклончивый взгляд, которые подсказали бы мне, в ком же я ошибся.
Первой была язвительная Уравновешивающая, женщина, беспощадно отдающаяся войне против лордов Зев'На вот уже семьдесят лет, жертвующая семьей и домом и изматывающая себя до предела собственных сил.
Затем — раздражительный старик-Историк, никогда не отрывавший пронзительного взгляда от моих рук, пока он рассуждал об их делах в соответствии со взыскательными мерилами истории дар'нети и собственным своеобразным взглядом на нашу судьбу, и его открытая недоверчивость и резкость суждений опровергали все подозрения в тайном предательстве.
Следующим был неудержимый великан-Ювелир, хранивший хрупкую тайну, благодаря которой мы с Сейри уцелели в Зев'На, верный помощник, чья упрямая сила сплотила Авонар и поддерживала его до моего возвращения.
И последний, лишь недавно ставший моим советником, скромный Заклинатель, способный создавать сложнейшие заклятия из тончайших оттенков устной речи, заботливый учитель и друг, который мог втянуть меня в спор об этике целительства, а в следующий миг заставить хохотать над скабрезной песенкой.
Дверь моей гостиной со щелчком закрылась за Наставником Вен'Даром, и я остался один. В открытое окно врывался легкий ветерок, шевеливший мои волосы. Я сидел, вглядываясь в белые огни, которые расцветали в синеве летнего вечера, сгущавшегося над городом. Толпы людей в ярких нарядах наводнили улицы, выкрикивая приветствия и смеясь над забавным чародейством уличных фокусников, веселясь даже после тысячелетия войны, в которой было разрушено девять десятых нашего мира, а три четверти населения погибли или попали в рабство. Прежде, даже в самые нелегкие дни, я всегда мог найти утешение в красоте моего нового дома и силе духа моего народа. Но не в эту ночь.
На зеркальной поверхности маленького столика возле моего кресла стояла красная лакированная шкатулка. Лишь мы с Барейлем знали, что в ней хранится — маленькая пирамидка из черного хрусталя, заключенная в гладкое железное кольцо. Очень просто. Но эта обманчивая простота противоречила ее истории. В возрасте тридцати двух лет я был казнен — меня сожгли заживо в наказание за то, что в мире людей, по ту сторону Моста Д'Арната, я родился чародеем. Но прежде чем моя душа пересекла таинственную границу, которую мы называем Чертой, — границу между этой жизнью и посмертием, маг дар'нети Дассин дотянулся до меня своим колдовством и поймал в ловушку. Я был привязан к этому маленькому предмету до тех пор, пока он не смог вернуть меня к жизни, поместив в тело своего жестокого, мертвого духом принца. И теперь одно лишь прикосновение пальца к поверхности черного кристалла могло освободить меня от данной мне плоти и увести в царство смерти, которому я принадлежал.
Я помимо воли взял в руки покрытую красным лаком шкатулку, в которой таилась моя гибель, и принялся поворачивать ее снова и снова, очерчивая большим пальцем гладкую простоту ее граней. Новая жизнь была даром, данным мне не для того, чтобы исправить несправедливость ранней смерти, но в надежде, что я смогу найти способ исцелить вселенную, раздираемую злом на части. У меня было уже достаточно поводов усомниться в убежденности Дассина, что я способен справиться с этой задачей. Теперь же все было намного хуже. Передо мной стояла простая дилемма, но я готов был отказаться от сна до конца своих дней, только бы не быть вынужденным ее решать.
Измена. Убийство. Я не мог связать эти слова ни с одним из четырех Наставников. Даже Заклинатель, столь же искусный в словесной игре, как Вер'Дар, не смог бы сделать этого. Но втайне от четверых моих советников я поделился новостями Джареты с еще двумя людьми, и мысль о собственной опрометчивости ввергала меня в смятение и ужас, пока свет этого проклятого дня угасал перед моими глазами. Наставники не знали о моем путешествии через Мост прошлой ночью, когда одиночество заставило меня бежать к Сейри на краткий и сладостный час. Значит, они не знали и о том, что я рассказал ей об открытии Джареты. Впрочем, уважение Наставников к моей выдающейся супруге было столь велико, что ее никогда не тронула бы и малейшая тень подозрения. Даже Устель и Мен'Тор, постоянно попрекающие меня «неподобающей привязанностью к этому варварскому и бездарному народу», отзывались о Сейри с восхищением.
