Спокойной ночи, крошка полностью

Я удерживаю его здесь, я вцепилась в него крепко-накрепко и не отпускаю, потому что я этого хочу. Но это не то, что нужно ему. Наверное, мне следует отпустить его и посмотреть, останется ли он. Но отпустить — это слишком большой риск. Мне нужно время.

«Пожалуйста, — вот как звучит моя молитва. — Мне нужно время. Не вечность. Только немного времени».

Я открываю глаза, потому что все затихло. Врачи и медсестры остановились, они ждут. Они смотрят.

«Пи… пи… пи…» Машины отсчитывают удары его сердца. «Пи… пи… пи…» Отсчитывают время.

Когда мне было около двенадцати лет, я сказала Мэлу и Корди, мол, странно, что твое сердце пробьется определенное количество раз и тогда ты умрешь. И никто не знает, сколько ударов сердца тебе еще осталось. Мэл кивнул, соглашаясь со мной, а Корди разрыдалась и побежала жаловаться родителям, что я сказала, будто ее сердце пробьется определенное количество раз и тогда она умрет.

Я смотрю на линии на мониторе, линии, говорящие миру, что сердце моего сына еще бьется. Что он еще не дошел до того, последнего удара.

Когда я отворачиваюсь от монитора, от этих прекрасных линий, говорящих миру, что мой сын все еще здесь, в комнате остается всего четыре человека — Лео, Кейт, я и врач с молодым лицом и старыми глазами.

Врач смотрит на меня, я смотрю на него. Мы вновь словно сошлись в битве взглядов.

Я знаю, что врач опять собирается сделать это. Собирается сказать то, что я не хочу слышать.

А он знает, что я опять скажу ему, что он ошибается.

Только на этот раз врач будет говорить увереннее. А мои слова будут менее убедительны.

И только Лео решать, кто из нас двоих прав.

— Доктор Кумалиси… — начинает он.

«Я тебя ненавижу, — думаю я. — Я редко испытываю ненависть к людям, но тебя я ненавижу».

Кейт считает, что мне нужно позвонить родным, хотя уже поздно. Нужно передать им слова доктора.

Мы стоим в углу больничной палаты и шепчемся об этом.

Кейт думает, что если я не позвоню им, то опять солгу. Мой муж думает, что я лгунья, потому что я предпочитаю замалчивать правду. Наверное, в чем-то он прав, но я никогда не замалчивала правду, исходя из собственной выгоды. Если я чего-то не говорю, то поступаю так, чтобы защитить кого-то. Но для Кейта ложь — это ложь, и неважно, каковы твои причины для лжи. В этом его взгляд на мир (зло — это зло, а добро — это добро, промежуточного варианта нет) отличается от моего. В этом его взгляд на мир, взгляд, придающий ему силы и веры в то, что он делает. И это его убеждение раздражает меня. Напоминает, почему Кейт иногда настолько выводит меня из себя.

— Ты должна сказать им.

— Ты хочешь, чтобы я прямо сейчас позвонила полусонным и без того расстроенным людям и передала им слова доктора? Сказала им, что кома настолько глубокая, что теперь Лео никогда не проснется? Что не приходится рассчитывать более чем на двое суток? Я должна поступить так с людьми, которых люблю?

— Такова правда.

— Да? В жопу такую правду!

— Прелестно. — В его голосе звучит отвращение. Презрение.

— Двое суток, Кейт.

Он кивает, глядя на меня свысока. Глядя на меня со своего белого коня, глядя из-под забрала своих сверкающих доспехов. Давая понять, что он оказывает мне честь, вообще разговаривая со мной после того, как я выругалась при сыне. После того, как я сказала такое о столь чистом и фундаментальном понятии, как правда.

— И как они должны будут пережить эти двое суток? Плача, горюя, испытывая бессилие? Или, по-твоему, они преисполнятся надежды? Подумают, что, может, все и обойдется? И как им провести завтрашний день, их последний день вместе с Лео? Сидя вокруг его кровати, плача, перешептываясь? Привнося сюда отчаяние и скорбь? Или играя, читая ему книжку, занимаясь вязанием, как и в любой другой день? По-твоему, я должна допустить, чтобы Лео в последний день его жизни окружало страдание?

Господин Правда ничего не говорит. Он знает, что я права, но скорее оторвет себе соски, чем признает это.

— Никто не попрощается с ним, пока не наступит время. Я хочу, чтобы потом они вспоминали этот последний день, и он был для них исполнен покоя, а не скорби. Я расскажу всем в понедельник. Тогда они попрощаются с Лео.

— И тебе опять придется лгать. Лгать о том, когда ты об этом узнала, — говорит Кейт.

Значит, он понимает, что я права.

Я сверлю его взглядом.

— Знаешь, очень хорошо, что я люблю тебя, потому что иногда я тебя просто ненавижу.

— Иногда я думаю, знаю ли я тебя по-настоящему? Ведь ты многое скрываешь, — говорит Кейт, чтобы последнее слово осталось за ним.

— Что ж, тогда мы квиты, — отвечаю я, чтобы поддеть его, возвращаюсь к кровати Лео и сажусь на его место.

— Знаешь, Лео, — говорит Кейт, опускаясь на мой стул, — у тебя очень глупая мамочка.

Я беру Лео за руку, представляя, как он закатил бы глаза, глядя на наше поведение.

— Ты всегда знал, какой у тебя капризный папа, верно, милый? Сегодня он совсем раскапризничался. Думаю, я запрещу ему играть на приставке.