Спокойной ночи, крошка полностью

Закрывая глаза, я вспоминаю, как Лео спрашивал меня, почему у него не настолько большая кровать, как у нас с папой.

«Мне тоже нужен простор, — говорил он. — То, что я меньше вас, еще не значит, что мне не нужен простор».

Когда я просыпаюсь, то слышу, что Кейт в гостиной. Он играет на приставке, проходит одну игру за другой. Не знаю, получает ли он от этого удовольствие, но он играет до поздней ночи и только потом поднимается на второй этаж. Каждую ночь он останавливается у белой двери с изображением огромного льва («Всех львов зовут Лео»), Я все время надеюсь, что Кейт войдет сюда, разделит со мной свое горе, преодолеет пропасть между нами, но этого не случается.

Через пару секунд он идет дальше, в нашу спальню.

Утром я тихонько пробираюсь мимо нашей спальни, одеваюсь и ухожу в кафе, пока Кейт не проснулся. Я готовлю пирожки, пирожные, пироги и блинчики, как обычно. Когда я выпекаю сладости, мое сознание будто отключается. И я могу не думать. Я варю кофе, завариваю чай и смешиваю коктейли, а Эми относит все это клиентам.

Я больше не работаю с клиентами напрямую. Они разговаривали со мной. Спрашивали, как я. Спрашивали, где мой сын (те, кто давно уже не появлялся здесь). Пытались утешить меня. А ведь они ничего не могут поделать.

Обычно я сижу в глубине кафе, за тем самым столиком, где мы раньше сидели с Лео, когда он был совсем еще крохой, — в те времена, когда я еще не купила это кафе.

Я сижу и смотрю в окно.

Я сижу и пытаюсь привести мысли в порядок.

Я сижу и пытаюсь заглушить свою боль.

Я сижу.

Я возвращаюсь к себе домой, в дом, наполненный чувством утраты, и готовлю ужин, к которому ни я, ни Кейт не прикоснемся.

Я сижу в кухне одна, ковыряю в тарелке.

Я сижу в кухне часами, но они кажутся мне секундами. Потом я выбрасываю еду в мусорное ведро и мою тарелку.

Я сижу в гостиной и смотрю телевизор. Вернее, смотрю на телевизор, сквозь телевизор. Я бездумно переключаю каналы, нажимая кнопку на пульте, пока не нахожу передачу, которая не отдается болью в моем сознании.

Каждый день, каждый день я думаю, как мир мог не измениться. В мире что-то происходит, по телевизору идут программы новостей, выходят газеты. Люди в мире ходят, общаются, допускают ошибки, создают новые воспоминания. И каждый день это удивляет меня.

Каждый день я думаю о том, понимают ли люди, что мир на самом деле остановился. И они лишь обманывают себя, делая вид, будто время идет вперед.

Такова моя жизнь.

И это не имеет никакого отношения к Стефани.

Сильные руки Кейта на моих плечах, его губы прижимаются к моему правому виску.

Он не прикасался ко мне уже две недели. С тех пор, как я вернулась домой, — после. Я вернулась домой, Кейт попытался обнять меня, позволить мне обмякнуть в его руках… А я не выдержала его прикосновения. Не позволила ему прикоснуться ко мне. Тогда, когда я еще чувствовала тепло сына на своей коже, его энергию, впечатавшуюся в мою ауру.

— Люблю тебя, родная, — шепчет Кейт.

— И я тебя люблю, — отвечаю я.

Мы оба искренни.

И мы оба боимся этого.

Когда любишь кого-то, ты можешь его потерять. Как мы потеряли нашего сына. Как мы потеряли друг друга.

Кейт отходит в другой угол комнаты, он не может находиться рядом со мной, потому что это напоминает ему, что мы больше не разговариваем.

Вот почему мысли Стефани о том, заговорить со мной или нет, не имеют никакого значения. Сейчас она для меня не существует. Никто для меня не существует.

Время остановилось.

Но оно пойдет. Случится то, что вновь пустит время моей жизни вперед. Я знаю, что когда-нибудь усну и отыщу Лео в пространстве своих сновидений. И тогда мне снова захочется воссоединиться с миром.

Но пока что ничто не может задеть меня.

«В особенности ты, Стефани».

Я закрываю глаза, вычеркивая ее из своего мира. Я хочу вернуться к своим воспоминаниям о той ночи на пляже. О том мгновении, когда я была вместе с ним, пока не появилась она.

Как и всегда, она пришла сюда в своей красной курточке. Я смотрю, как она становится на колени перед ним, не замечая того, какая холодная земля. Она проводит кончиками пальцев по золоченой надписи на надгробии. Холодном светлом мраморном надгробии.

Я делала то же самое несколько минут назад.

Затем она касается желтых лепестков роз, которые я положила на могилу.

Она не догадывается, что это я оставила тут цветы.

Она всегда оглядывается, думая, кто же каждую пару дней оставляет на могиле желтые цветы, и так уже на протяжении трех месяцев. Но она не догадывается. Да и как ей догадаться?

Она ни за что не подумает, что это я. Никто не подумает. Никто не догадается, что я работаю сверхурочно, чтобы выкраивать время днем и приходить сюда.

Я всегда осторожна. Когда я говорю с ним, счищаю листья и веточки, упавшие на могилу, я всегда поглядываю по сторонам: не замаячит ли вдалеке красная курточка. Когда это происходит, это означает, что мне нужно убегать отсюда, убегать, пригибая голову. Или, как сегодня, прятаться за деревом, прижимаясь к стволу и ожидая, пока она уйдет.

Она очень изменилась.