После того ужина, когда я поняла, что это Мередит рассказывает Мэлу о Нове и… и обо всем остальном, я решила, что поговорю с ней. Я хотела навестить ее, сделать вид, что это лишь визит вежливости. Но для этого пришлось бы ехать по восточной части Лондона, а там я рискую встретить родителей Новы. Конечно, я много раз встречала семью Кумалиси, они были на моей свадьбе и показались мне милейшими людьми. Они, без сомнения, приняли бы меня, но мысль о том, что придется вести с ними светскую беседу сейчас… Ну, может, в этом мире и есть отважные женщины. Я таких не встречала — наверное, все свое время они проводят, голыми руками разрывая крокодилов и свежуя тигров, — но знаю, что я не одна из них. Я не видела родителей Новы уже восемь лет, с тех самых пор, как… Ну, как все это случилось. И я подумала, что лучше пусть так будет и дальше. С Мередит я встречалась у себя или дома у Виктории, в Бирмингеме, и прикладывала все усилия для того, чтобы случайно не столкнуться с Кумалиси.
Наливая себе чай, я внимательно слежу за Мередит, уютно устроившейся у меня на диване. Ее длинные седые локоны собраны в пучок на затылке, карие глаза смотрят спокойно, рот едва приоткрывается, чтобы принять порцию чая или печенья. Кажется, что Мередит хочет слиться со своим окружением, каким бы оно ни было. Она ни в коем случае не хочет выделяться.
Я вздрагиваю. Это же я! Я сижу здесь с копией себя, только старше. Если большинство женщин испытывает влечение к мужчинам, похожим на их отцов, то Мэл женился на копии собственной матери.
Мы с ней похожи. А это значит, что я могу спросить у нее все, что угодно, и она мне ответит. Ответит честно, насколько это вообще возможно.
— У вас нет с собой фотографий Лео? — спрашиваю я.
Мне всегда было любопытно, и хотя я скрывала свои чувства от Мэла (дым, кривые зеркала, пространства отражений, непроглядная завеса), я пыталась найти хоть какую-то информацию о Лео в Интернете, а когда мне это не удалось, мое любопытство начало граничить с одержимостью.
Лицо Мередит на мгновение меняется. Она хмурится. Едва заметно, но хмурится.
«О господи, нельзя было ее спрашивать, — понимаю я. — Она мирилась со мной все эти годы, она даже не упрекнула меня в том, что я натворила, но она меня не простила».
Все еще хмурясь, она осторожно ставит на стол чашку и блюдце из сервиза, который сама подарила нам на свадьбу, и тянется к сумке. Я подарила ей эту сумку на прошлое Рождество — черно-коричневая замшевая сумка с золочеными застежками и змейкой. Я видела, как она натянуто улыбнулась, когда развернула подарок. Я чувствовала ее разочарование, когда она поцеловала меня в щеку, принимая поздравления. Мередит ненавидела эту сумку. Наверное, сегодня она впервые ею воспользовалась. Как и я впервые воспользовалась ее сервизом. Мы такие мошенницы, все время пытаемся обманом добиться расположения друг друга.
Из сумки Мередит достает объемистый бумажник. Я вижу фотографию, сделанную на нашей свадьбе: мы с Мэлом, смеясь, убегаем от танцующего в воздухе конфетти. Еще один снимок — почти такой же, но сделанный на свадьбе Виктории, сестры Мэла. Мередит перебирает банкноты — десять фунтов, два фунта, четыре фунта — и достает еще три фотографии. Она смотрит на снимки — нежно, будто смотрит на самого Лео, а не на его фотографию.
А потом Мередит протягивает снимки мне.
У меня перехватывает дыхание.
«Он такой красивый!»
Мое сердце сжимается от нежности, когда я вижу его в первый раз. Мне на глаза наворачиваются слезы, образ Лео расплывается. Я жмурюсь, но его лицо по-прежнему стоит передо мной, я помню каждую его черту.
«Какой же он красивый!»
Мое сердце словно разрастается, наполняется… наверное, это можно назвать любовью. Внезапной, неудержимой любовью к этому мальчику, которого я никогда не видела.
«Какой же он невероятно красивый!»
Я опускаюсь на колени перед кофейным столиком, смотрю на разложенные передо мной фотографии — они чем-то похожи на карты Таро, они показывают мне, каким могло бы быть мое прошлое, мое настоящее и мое будущее. Я осторожно касаюсь кончиками пальцев первого снимка — Лео в школьной форме. Слезы застилают мне глаза. И вновь мое сердце сжимается. «Мой малыш».
Он унаследовал огромные, поразительные глаза Мэла. Его кожа цвета кофе с молоком — результат смеси генов Мэла и Новы. Его рот — удивительно четко очерченные губы — тоже, должно быть, от нее. Овальное лицо — от Мэла. Его темные волосы курчавятся, как локоны Мэла, только у Мэла они светлые, точно медвяные.
«Мой малыш».
Он должен был стать моим. Моим малышом.
Лео улыбается, галстук в сине-зелено-белую полоску съехал набок, одна кудряшка торчит прямо над ухом. Он смотрит не в объектив, а куда-то в сторону, поэтому снимок кажется немного асимметричным. Мне становится интересно, что же Лео такое увидел. Что-то, что было для него важнее объектива камеры. У Мэла есть такая же фотография — на ней ему тоже около семи лет, галстук съехал, кудряшка торчит над правым ухом, а маленький Мэл всматривается во что-то рядом с объективом.
