Иван Терентьевич не собирался выступать. Теперь же, когда началась эта игра в названия, попросил слова. То есть не попросил, а грузно выбравшись из-за стола, направился прямо к трибуне.
Забыл, что надо дождаться прений, упустил попросту традиции совещаний. А сидел он в президиуме, рядом с Капрановым.
— Селекция, как известно, начинается с неприятностей, — глухо сказал Значонок, еще не добравшись до микрофонов. — К сожалению, как правило, неприятностями и заканчивается.
Ритм, тембр, громкость речи старика были рваные — забываясь, он начинал говорить тихо, потом спохватывался, усиливал голос, подносил лицо к микрофонам.
— Из двухсот десяти тысяч гибридов, которыми мы сейчас располагаем, — сказал Значонок, — если получится два сорта — будет хорошо. Мыслимое ли дело выполнять эту работу в одиночку? Не диво дитя родить, диво вырастить…
А в этот час неподалеку от филармонии, в клинической больнице, рожала Люда. И тут он слышит, он явственно слышит мучительный крик дочери, и мука на его лице.
— Наш век не для одноконной упряжки, — кое-как закончил наконец Значонок.
После совещания Кучинский разыскал Ивана Терентьевича в вестибюле и этим избавил его от всяких слововосхвалений — как подобострастных, так и искренних. Вместе оделись, вместе вышли к оживленной площади, прошли «аллеей лилипутов», что разбита за зданием филармонии, к «газику» Кучинского. Низкие фонарные столбы, низкий мягкий свет, влажный воздух и влажные плиты тротуаров. Делегаты разъезжались. Все было кончено. Но Бронислав задерживался.
Иван Терентьевич и Юлий съездили в больницу, где дежурная сестра сказала:
— Шапчиц Людмила?.. Парень, четыре сто! Поздравляю вас, дедушка и папа!
Когда настало время белых снегов, Иван Терентьевич взял отпуск и поехал в старый дом отдыха. Конечно, куда разнообразнее бывает лес весною, летом и первоначальной осенью, но на эту пору приходилась самая работа.
Комната, в которой он жил в прошлый раз и к которой успел привязаться, оказалась, к счастью, свободной. Нынче снова было мало народу, и опять же это были, в основном, люди пенсионного возраста. День выдался теплый, и все они, постукивая ореховыми кийками, прогуливались в узких аллеях, а заслышав и завидев машину Значонка, подошли поглядеть на нового товарища, поздороваться.
— Ну что там новенького в городе?
— Да я не из города…
Все, что составляло город, на расстоянии вдруг стало для них много дороже, чем было обычно. Поди ж ты, усмехнулся Иван Терентьевич, уже умудрились соскучиться.
Шофер помог перетащить чемоданы, а они были тяжелы из-за книг, поскольку Иван Терентьевич знал наперед, что будет здесь ж и т ь и ж и т ь целый месяц. И, наконец, все было кончено — шофер уехал, а кастелянша, молодая высокая женщина, очень мило шепелявившая, ушла. Остались лишь он да лес за окном, эти старые, припорошенные снегом деревья.
— Здравствуйте! — сказал он им. — Судите меня миром — я выпустил про вас книжку. Но я не трепло, ей же ей, вы знаете это, я о каждой осине рассказал как о личности и не прочь с вашей помощью сочинить новую книгу…
Иван Терентьевич надел пальто, нахлобучил лохматую шапку, прошел расчищенной аллеей и свернул на свою просеку, на снежную целину. Вот мы и дома…
А неделю спустя, поплутав по пустынным дорогам, побарахтавшись в заносах, спалив бак бензина, нежданно-негаданно нагрянул на «газике» Юлик с Валей и Димкой.
Иван Терентьевич повел дорогих гостей своей просекой.
— Как поживают Стасик, Илья? — спросил он Димку — Кучинский и Валя немного приотстали.
— Нормально. Играем в хоккей — три периода до двадцать шайб. Илья, правда, ангиной болел, неделю в школу не ходил.
— А теперь «пошёл»?
— Теперь «пошёл». — Димка рассмеялся. — Никак не наговорятся… — иронично заметил он, обернувшись на мать и Кучинского.
— Так ведь надо ж, старичок…
А Кучинский говорил Вале о птичьих и звериных следах, показывал их, читал заметенные и свежие следы Ивана Терентьевича. Видать, старик здесь прошел накануне; вот тут он постоял, вслушиваясь в лес, присматриваясь к лесу, вот что-то привлекло его внимание за елками, и он, оставив тропу, сделал петлю. Ага, ходил глядеть больные деревья и работу дятлов на них. «И ставил, и ставил им градусники…»
Потом пришли к поляне, где Иван Терентьевич обыкновенно раскладывал костерок. День был мягкий, в полушубках, которые Кучинский взял в дорогу на колхозном складе, — тепло, тепло был одет и Иван Терентьевич, да как же без костерка-то…
Кучинский быстро сообразил, что сушняку тут нету, пожег все старик, и притащил с Димкой несколько засохших елочек — и на сегодня чтоб хватило с лихвой и впрок чтоб деду было…
А когда огонь утихомирился, стал ровным, невысоким, Кучинский достал из кармана четыре картофелины сорта «партизанский», закопал их в жар.
— Всем по одной, как в давние времена, — сказал он.
И снова в глазах старика был костер блокадного сорок третьего, лица голодных ребятишек.
Юлик Кучинский был тогда совсем как Димка.
