— О, господи! — дрожащим голосом произнес Бронислав, взял ее холодные руки в свои. — Сколько я передумал за этот час, сколько пережил…
Настала осень. Постепенно страсти вокруг крахмалистых сортов улеглись. Выводы комиссии, которую возглавляли Значонок и Капранов, в конечном счете были однозначными.
В один из таких спокойных дней начала октября в кабинет Капранова пришел газетчик. Капранов поначалу отвечал интервьюеру охотно. И все же где-то рядом стояла усталость.
— Франц Иосифович, поговаривают, что крахмалистым будет открыта самая широкая дорога…
— Да. Мы пошли на изменение системы закупок. К нашим рекомендациям уже прислушались в Эстонии. С будущего года там тоже будут платить за крахмал.
— А что с нашумевшим «шапчицким»?
— Сорт пойдет только по хозяйствам, специализирующимся на технических культурах. Да и то немногим.
— Но ведь совсем недавно о нем говорили как о супергиганте.
— Он сделал свое дело, не успев родиться. — Капранов невесело улыбнулся своим мыслям.
— Простите, не понял… Да, вот еще что! Это, может, и не совсем тактично, — все не унимался газетчик, ах, настырный малый, — но ведь во всяком деле приходится преодолевать канцелярские рогатки, всегда находятся ортодоксы. Для читателей газеты, сами понимаете, — это такая изюминка…
Капранов слушал газетчика невнимательно. Молод ты еще, мой мальчик, думал он, усмехаясь про себя, ортодоксов ему подавай, изюминку. Капранов думал о проступках, которые подчас определяют твою дальнейшую жизнь и о которых потом всегда жалеешь, если хватает мужества вспоминать о них. Капранов думал о том, что мы склонны прощать себе чаще, чем другим, но все же — есть же и здесь какие-то пределы. Капранов думал о том далеком послевоенном годе, когда он, молодой биолог, работал на станции у Значонка. Капранов подводил итоги.
Сотрудники станции жили собственным миром. Странные полемики о хромосомах развивались в стороне.
Но, получив однажды почту и бегло просмотрев ее, взволнованный Значонок спросил лаборантку:
— Где Франц Иосифович?
— На «Земле Франца-Иосифа», — ответила лаборантка — так в шутку назывался капрановский участок. Даже табличка стояла.
Иван Терентьевич, прихватив газеты и журналы, поспешил к своему молодому коллеге.
Он пошел ко мне, вспоминал Капранов.
— Мольеровские герои продолжают настаивать на яичнице из гвоздей, но как? Ты посмотри: «Стоит ли искать причину заболеваний в никому неведомых (да и существующих ли в природе?) вирусах? Передовики науки успешно борются с болезнями растений благодаря хорошим методам воспитания их. А если вы, лжеученые, нашли вирусы, поезжайте работать на стерильную Луну!..» — Значонок задыхался. — А это — из полиплоидной гречихи Жебрака они предлагают сварить кашу и выбросить воробьям!
— Это уже не спор, Иван Терентьевич, — сказал я, — это — война. Война генов с «генами непорядочности», это — битва за науку.
— Франц, мы обязаны выступить в печати. Мы не смеем больше отсиживаться здесь.
Статью писали остаток дня и весь вечер.
«История генетики — это повесть о точнейших, кропотливейших исследованиях многих поколений ученых… Противники генетики присваивают себе открытия американских фермеров, сделанные еще до гражданской войны в США. Причем работы ведутся на том же примитивном уровне… Нынешними «яровизаторами» делается попытка зачеркнуть коллективный труд лучших биологов Земли, объявить целую отрасль современного знания лженаукой, и генетике, завоевавшей мир, противопоставить вульгарную в научном и философском отношении отсебятину… Противники генетики выступают со старым антидарвинским хламом, и если они отдают себе в этом отчет, то их поведение можно объяснить только личными фенотипическими качествами…» Ну и так далее, в этом же духе.
А наутро я повез статью на дрожках в райцентр, на почту.
В обратной дороге мне стало худо: одно дело говорить между собой, другое — выступить публично.
Я не погонял лошадку. Наконец она стала совсем, потянулась губами к клеверу.
Я развернул ее и погнал обратно. С облегчением перевел дыхание — бандероль еще не ушла.
— Я только что сдавал рукопись, — сказал я почтарке, — мне надо поправить в ней одно слово.
Я вскрыл бандероль и вымарал свою фамилию.
Ехать на станцию теперь уже было незачем…
— Вот и все, — сказал Капранов газетчику.
— Спасибо, — откланялся тот. Прихватил свой блокнот в щегольском переплете, ручку с золотым пером — и был таков.
…Расширенное совещание работников сельского хозяйства было приурочено к окончанию полевых работ и проводилось в здании Госфилармонии. Площадь, прилегающие улицы были заставлены машинами.
Совещание открыл кратким словом Шапчиц. Сказал о достижениях земледельцев республики, привел цифры, сравнил с прошлым, посмотрел в будущее.
— Не так давно в наш адрес, — сказал он, — пришло письмо из Академии наук ГДР. Просят сто тонн крахмалистых сортов, в том числе три тонны элиты… «значонок». Иван Терентьевич — человек скромный. Не может сам назвать один из своих сортов своим именем — может, мы здесь сообща назовем?
