Разумеется, Тишка, как мы назвали собаку, никаким тибетским терьером не был — он оказался дикой помесью болонки, пуделя и черт знает кого еще — и характер у него было совсем не пастуший и отнюдь не шелковый. Это был пес дикой смеси самых разных собачьих кровей — в нем жила свобода и лихая дурость. Когда он немного подрос, одно ухо ему поранили в собачьей драке — и оно повисло, и смотрело с тех пор немного вкривь и вкось, другое же топорщилось кверху — если он прислушивался, приподнималось. Он был кучеряв местами, а местами почему-то шерсть росла странными клоками — где-то длиннее, где-то короче. Белым он был только в детстве, потом же — постоянно грязно-серым. Что у него было от тибетского терьера, так это глаза — черные и пытливые. Он постоянно заглядывал тебе в лицо, как будто что-то выспрашивал: «хозяин, обедать будем?», «хозяин, как насчет погулять?» У него, как у Чарльза Бронсона, совсем не было возраста. То есть можно было подумать, что он уже родился старым. Однажды мы шли с собакой по улице, и какая-то добросердечная старушка воскликнула, обращаясь к своей внучке: «Анечка, посмотри какая старая усталая собачка». А у Тишки просто было дурное настроение, и он шел, понурив голову. Да, его одолевали приступы беспричинной тоски — как я уже говорил, все мои животные были личностями.
Я гулял с Тишкой без поводка, и он поначалу никуда не рвался, всегда держался рядом. Но когда подрос, стал постоянно убегать из дома — срывался с места и на бешеной скорости уносился вдаль — навстречу вольному ветру, собачьим свадьбам, стычкам с другими псами и никем не контролируемой свободе. Искать его было бесполезно. Обычно он находился сам. Через несколько дней как ни в чем не бывало сидел возле подъезда — а вот и я, не ждали?..
Когда мы выезжали на дачу, его «боялись» все отдыхающие на пляже. Но не по причине зверского нрава, а потому что он был — профессиональным вором. «Тишка, Тишка идет», — проносился шепоток, и все начинали прятать вещи. А он, немного полежав для виду, начинал затем носиться кругами и таскал на мою лежанку все подряд — носки, сумки, майки, шапки, полотенца. Наверное, он считал, что таким образом платит хозяину за счастливую жизнь. Недовольные отдыхающие прибегали через некоторое время и разбирали свои вещи обратно. Они даже несильно ругались на нас — потому что отлично знали Тишку и все его повадки…
Когда у меня должен был родиться младший брат (это случилось через несколько лет) мама решила серьезно со мной поговорить.
— Тишку надо отдать, — сказала она твердо. — Маленький ребенок будет в доме. Собаке — не место. Ты уже большой мальчик, должен все понимать.
Я очень расстроился. Но, поскольку хотел братика — мне казалось, я буду читать ему те же книги, какие обожал сам, отдам ему все свои игрушки, и научу, как правильно в них играть, мы будем смотреть одни и те же фильмы и вместе ходить гулять во дворе (как же сильно я ошибался — у него оказался абсолютно иной вкус, и книги он совсем не любил, да и вообще — характером больше походил на моего нового отца) — в общем, я печально согласился. Тишке нашли другого хозяина. А через неделю пес снова оказался возле нашего подъезда. Его вернули. А он опять сбежал. Так повторялось несколько раз, пока папа не сказал: «Так больше не пойдет!» и отвез его в деревню — к своему другу по институту. Оттуда Тишке вернуться было тяжело, и он, видимо, смирился с тем, что жизнь его теперь будет проходить в ином месте, с другим хозяином. Да и я тоже — я подумал, что в деревне ему будет здорово, ведь там можно бегать на воле.
Родился братик, родители целиком сконцентрировались на нем, а мне новый родственник оказался настолько неинтересен после первого же знакомства — что я сразу пожалел о том, что согласился отдать Тишку. Слюнявое бессловесное существо лежало в кроватке и сосало соску. От него не было никакого толку. С ним даже поговорить было нельзя. Он был меньшей личностью, чем Тишка — несомненно.
— Мама, когда же он заговорит? — стал я доставать маму расспросами.
— В одиннадцать месяцев, — ответила она, будучи стойко уверена, что именно так оно и будет — поскольку я в одиннадцать месяцев уже внятно болтал. Но мой брат «задержался в развитии», в одиннадцать месяцев он все еще лопотал невнятно, и я разочаровался в нем еще больше.
