— Слушай, Степ, — агрессивно заговорил Олег, — я же тебе его отдал! А мог не отдать. Сказал бы родакам, что это меня билетом наградили, да и все.
— Ты — вор!
— Да заткнись ты! — Олег сильно толкнул меня.
Я его в ответ. Дело кончилось дракой…
Мы не общались целую неделю. Потом как-то раз я шел домой из школы, и Олег догнал меня.
— Степк, — сказал он, — мир?
— Я не хочу дружить с вором, — ответил я.
— Да не вор я! — крикнул Олег. — Ты же не знаешь, что это… А это болезнь такая. Клептомания называется. Когда постоянно тянет что-нибудь украсть.
— Что это еще за болезнь такая? — спросил я с подозрением.
— Вот видишь, ты не знаешь. А таких, как я, даже лечат…
— Тюрьма вас лечит.
— Да не тюрьма. Это болезнь, говорю тебе. Не веришь, спроси у родителей…
Так я и сделал.
— Клептомания? — переспросил папа. — Болезнь, да. — И обеспокоился вдруг. — А почему ты спрашиваешь? Ты что, что-то украл?
— Да нет, ничего я не крал. Просто слово интересное услышал.
— Болезнь болезнью, — сказал папа. — Но клептомана совсем не обязательно в нашей стране будут лечить. Скорее всего, он попадет прямиком в тюрьму. Ты это запомни… на всякий случай.
— Хорошо, — сказал я.
Через некоторое время я решил снова поговорить с Олегом Муравьевым о его удивительной «болезни».
— И что, тебя прямо все время тянет что-нибудь стащить?
— Да нет, — он помялся. — Только когда вижу что-нибудь хорошее… — Подумал немного: — Или когда деньги кончились… Иногда просто так…
— Так в раздевалке по карманам — это ты?
— Ну да, — ответил он.
— А в музее деталь от пулемета?
Олег кивнул.
— Ну ты даешь! — выдохнул я.
Он ложно воспринял мои слова как одобрение и радостно поделился:
— Там у них еще наган есть. Целый наган. Вот бы его спереть. Но это сложно…
— Ты главное у меня не воруй! — сказал я. — И у Сереги тоже…
— Да у вас и так ничего нет. Что у вас воровать-то? — отмахнулся он.
Это было правдой.
Дядя Боря, старый урка, вечно бренчавший на гитарке в заброшенном детском саду, потом разъяснил нам, что по понятиям у своих воровать может «только крыса». А «честный вор» «выставляет только фраеров, братву никогда».
Олег Муравьев слушал наставления дяди Бори с особым чувством, как прошедший школу сержантов боец, готовый хоть завтра на серьезное дело.
— Так я и делаю, — сказал он с чувством, — у своих никогда не ворую.
— Ша, сявка, — окоротил его дядя Боря, — не по масти базлаешь…
У Олега отвисла челюсть.
— Ничего, фраерок, ты малой еще, закон освоишь, будет фарт. А не освоишь, звиняй, свои же на перо поставят.
— За что на перо? — забормотал Олег. — Я же ничего не сказал…
Ему было лет девятнадцать, когда я видел его в последний раз. Олег как раз устроился в какую-то компьютерную фирму, хвастался, что увел оттуда несколько компов и телефон с определителем номера. Удивительное дело, но ему, кажется, за все эти отнюдь не безобидные шалости так никогда ничего и не было. Ни разу даже не побили…
В пионеры советских детей принимали в несколько смен. Каждый хотел попасть в первую. В крайнем случае, во вторую. Третья — уже позор. В четвертой оказывались только хулиганы и двоечники. Впрочем, этим, из четвертой, уже было все глубоко до лампочки. Причем, первая смена выезжала для торжественного вступления в ряды красногалстучников на Красную площадь, в пилотках, форменных рубашках с нашивками. Было это осенью, когда еще было тепло. Четвертую ждал лютый холод, поэтому принимали их в музее боевой славы — на третьем этаже. За музеем следил пожилой дедушка, столь трепетно относящийся к экспонатам, что все время протирал их тряпочкой. Так он и остался у меня в памяти — с байковой лиловой тряпочкой в руке и в яркой клетчатой жилетке красного цвета. Впрочем, цвета детства обманчивы — вполне возможно, и тряпочка и жилетка были совсем других оттенков. Да и дедушка мог быть куда моложе, чем мне сейчас кажется.
